Страница 72 из 99
Снаружи, в коридоре с дверями в кельи сестер, стояла закутанная в черное фигура и прислушивалась, затаив дыхание и напряженно сжимая дверную ручку.
— …Укроти их языки, мой жрец…
Глаза Алисы распахнулись, но она продолжала спать.
— …Проклятая Мария… проклятая МАРИЯ…
Глаза монахини в ужасе расширились, рука еще крепче сжала дверную ручку.
— …ПРОКЛЯТАЯ МАРИЯ…
Тело Алисы выгнулось, пятки и плечи вдавились в постель. Черная тварь на животе чуть не соскользнула, и девочка закричала в муке, когда острые иглы вонзились в ее нежную плоть. Но не проснулась.
Она упала на постель и неподвижно лежала на спине, больше не издавая ни звука.
Монахиня, мать Мари-Клер, мать-настоятельница монастыря, одной рукой бессознательно сжимая крест у себя на груди, толкнула дверь — медленно, тихо, будто в страхе. По мере открытия двери луч света из коридора становился шире, тень монахини, как призрак, удлинялась на полу. На настоятельницу пахнуло холодом, и холод был неестественным, мучительным.
Она вошла медленными, тихими шагами.
— Алиса, — прошептала мать Мари-Клер, не желая будить девочку, но не уверенная, что та спит. Ответа не последовало, но до слуха монахини донесся другой звук, странный, хотя не совсем незнакомый. На лбу ее собрались озадаченные мортины. Мари-Клер подошла к кровати и взглянула на лежащую там полуобнаженную фигурку.
И увидела что-то маленькое и мохнатое на детском животе.
В ужасе поднеся распятие к губам, она разглядела кошку.
Монахине стало плохо, когда она поняла, что кошка сосет Алисин третий сосок.
Глава 30
Берегитесь, ребята! Ведьмы идут!
Они вернулись, они снова тут!
Высоко их вешали — да что толку:
Петля колдуньям не страшна нисколько!
И пусть закопали их глубоко,
Кошку и ведьму убить нелегко.
Всякому вздору в книгах не верьте —
Злые колдуньи не подвластны смерти!
Двое выбрались из склепа на свет. Тот, что пониже, первым выскочил с каменной лестницы, словно радуясь, что покинул затхлое подземелье. Фенн стоял на кладбище, засунув руки в карманы пальто, и ждал, когда выйдет священник.
Делгард поднимался медленнее, его ноги двигались так, словно к ним были привязаны гири, а плечи ссутулились больше, чем обычно. Фенна беспокоило состояние священника — его бледность и поведение слишком напоминали отца Хэгана перед смертью.
Монсеньер подошел к нему, и они двинулись мимо надгробий к стене, отделяющей кладбище от луга.
— Вот так, — сказал репортер, по пути намеренно сбив верхушку кротовины. — Никакого сундука, никаких сведений об истории церкви.
Они прочесали все подземелье под церковью. Нервы Фенна натягивались каждый раз, когда приходилось туда спускаться, и только присутствие высокого священника удерживало его от бегства. Лампочка светила, несмотря на утверждения Фенна, что в прошлое воскресенье она перегорела; тем не менее оба вооружились фонарями на случай, если свет снова погаснет.
— Этого не может быть. — Голос Делгарда звучал глубоко, глаза сосредоточились на земле под ногами. — Сундук не мог потеряться, если в нем хранились документы, относящиеся к первым дням церкви Святого Иосифа Должно быть, он где-то в другом месте.
Фенн пожал плечами.
— Его могли украсть или уничтожить.
— Могли.
— Ну, и где его искать?
Они уже подошли к стене, и оба смотрели на середину луга.
— Знаете, от этого дерева у меня мороз по коже, — сказал Фенн, не дожидаясь ответа на свой вопрос.
Монсеньер Делгард хмуро улыбнулся.
— Понимаю ваши чувства.
— И у вас тоже, да? Как-то не сочетается с местом для богослужений.
— Думаете, эта земля святая? — спросил священник, кивнув на луг.
— Вы священник, вы мне и ответьте.
Священник не ответил.
Рабочие на лугу устанавливали скамейки, ряды раскинулись вширь, покрывая чуть ли не весь луг. Обустройство вовсю продвигалось, временный алтарь предыдущего воскресенья заменили новым, большим по размерам и украшенным резьбой, рядом расположился небольшой жертвенник. Вдоль проходов стояли шесты, на которых позже должны были появиться флаги, а вокруг возвышения, где богомольцам надлежало преклонять колени во время причащения, соорудили перила. Эти приготовления придавали месту действия обыденность, которая противоречила исключительным событиям, происшедшим всего несколько дней назад.
Делгард подумал о Молли Пэджетт и об иронии того отнюдь не непорочного зачатия, что произошло здесь. Его беседа с матерью Мари-Клер этим утром заставила задуматься о результате незаконного совокупления двенадцать лет назад.
— Думаю, нам жизненно важно найти этот церковный сундук, Джерри, — сказал священник, положив руки на холодную каменную стену.
— Не уверен. Что это даст? Вероятно, он тоже полон старыми требниками и текстами гимнов, как и ящик в склепе.
При воспоминании о подземелье его плоть словно примерзла к костям.
— Нет, я уверен, что это важно.
— Чем вызвана ваша уверенность? Похоже, мы хватаемся за соломинку.
— Просто ощущением — очень сильным ощущением. Другие найденные вами записи восходят к концу шестнадцатого века — почему не раньше, почему начинаются именно тогда?
— Кто знает? Может быть, тогда впервые вспомнили, что нужно вести какую-то документацию.
— Нет, идея о ведении записей возникла гораздо раньше. Вероятно, их спрятали преднамеренно.
— Это ваше предположение. Не могу поверить…
— Все еще не верите, Джерри? В прошлое воскресенье вы поверили, что статуя Девы Марии шагнула к вам. Вы говорили, что ее глаза и губы были живыми, что она даже пыталась соблазнить вас. А сегодня? Во что вы верите теперь?
— Я не знаю, что произошло!
— Но совсем недавно вы были в склепе. Там не было чудесной статуи — только старый потрескавшийся камень, в котором трудно узнать Пресвятую Деву, лежал позади трех других таких же обезображенных статуй.
— Я наткнулся на нее и опрокинул.
— В местах сколов многолетняя пыль и грязь, свежих повреждений нет. И у Пресвятой Девы начисто отсутствует лицо. — Делгард просто излагал, в его тоне не было возражения. — Вы можете поверить, что случилось нечто, не имеющее логического объяснения?
Теперь Фенну нечего было ответить. Но в конце концов он проговорил;
— Почему вы так уверены, что в древних записях содержится ответ?
— Я не уверен, совсем не уверен. Но сегодня утром ко мне приходила мать-настоятельница монастыря — по-моему, несколько взволнованная. — Это было мягко сказано: монахиня прямо-таки сходила с ума от тревоги. — Алиса снова говорила во сне. Прошлой ночью мать Мари-Клер подслушивала за ее дверью, как и я всего несколько дней назад. Многое из сказанного она не разобрала, но слова были похожи на те, что мы слышали вместе. Она процитировала мне две фразы: «Наполни меня твоим семенем» и «Укроти их языки». Мать Мари-Клер также расслышала слово «священнослужитель».
— Древний слог. Напоминает Шекспира.
— Именно. И Алиса говорила со странным акцентом, удивившим меня тогда. От этого слова ее казались искаженными, бессмысленными. Сегодня мне вспомнилась новая трактовка пьесы Шекспира, которую я несколько лет назад видел в Национальном театре. Мне следовало сказать «старая» трактовка, поскольку все актеры говорили на старом, времен Елизаветы, языке, и не только в смысле употребления слов. Специалисты-филологи обучили их произношению тех времен. Тот язык значительно отличался от нынешнего во всех отношениях. Так вот, Алиса во сне говорила на этом языке.
— Она во сне цитировала Шекспира?
Делгард терпеливо улыбнулся.
— Она говорила на языке того периода, а возможно, еще более раннего, и правильно использовала его выражения.
Фенн удивленно поднял брови.
— Вы уверены?
— Нет. Однако это дает основу, от которой можно оттолкнуться. Каким образом девочка Алисиного возраста — и вспомните, большую часть прожитых лет она была совершенно глухой — может знать язык, которого никогда не слышала и на котором ничего не читала?