Страница 53 из 57
Спросил, почему он угадал, что минная камера должна быть именно в седьмом. Он сказал:
- Всякая работа начинается в кабинетах. Какой-то обер-фюрер, который решил снести нашу плотину, не пришел на место и не положил взрывчатку в первую попавшуюся на глаза дыру. Нет, он взял план плотины и засел в кабинете. Я начал с того же - взял план и подумал над ним. Конечно, он захочет расположить камеру в центре плотины - это раз, и второе, о чем мы много говорили, - в полузаделанном отверстии. Посмотрите на план - седьмое как раз и отвечает этим условиям. Кстати, когда вы смотрите с берега на седьмое, то перспективой оно сильно отодвигается от центра. А по плану оно центральное. Ну, а третье - немцы сами подтвердили это... Нет, не пленные, а раньше еще, немецкие летчики... Несколько раз бомбили и всё старались положить на седьмое отверстие или рядом. Рассчитывали на детонацию. Я опрашивал тех, кто застал первые после их отступления бомбежки, а последнюю я сам видел. Да, около седьмого, но далеко. Не получилось. Но полной уверенности, конечно, у меня не было. Помните, Иванцов сказал об "обратной психологии"? Могло быть и это...
23 февраля
В военной жизни все быстро.
Сегодня все офицеры вместе с подполковником Тоидзе ходили прощаться с майором - они уезжают без него.
Часть получила новое назначение - завтра выступает.
Да и надобность в специальной военной части прошла - собрались и каждый день прибывают прежние и новые строители гидростанции. Масса народа. Они и будут продолжать. В частности, работа в донных им уже сдана.
Я тоже на днях возвращаюсь к себе. Конечно, не возвращаюсь, а догоняю. Они уже взяли Кривой Рог.
Недавно оттуда было письмо. Спрашивали о плотине.
Будет что рассказать! Срок прибытия мне дан такой, что если майора на днях выпишут из госпиталя, то будем догонять своих вместе. И на каком-то перекрестке разъедемся. А жаль - свыклись за это время...
На прощание с Михаилом Михайловичем кое-что принесли. Главным образом папиросы. Карнаух - зажигалку-полуавтомат, которые теперь в ходу.
Один я ничего не принес, чтобы не было у Михаила Михайловича впечатления, что все завтра уезжают.
25 февраля
Вчера отбыли. Был сейчас в госпитале. Михаил Михайлович спрашивал, как уезжали, не забыли ли чего.
Я рассмеялся: это только в штатской жизни можно забыть чемодан! Ему лучше: врач говорит, что если и дальше так, то через три-четыре дня могут выписать.
Прекрасно! Едем тогда с майором вместе хоть полдороги!
2 марта
Сижу в вагоне один. Действительно, полдороги!
И короткой!
Что же говорить! Вспоминаю смех его в седьмом донном и счастливое лицо, когда он подошел в шинели нараспашку. И день солнечный, и мальчик с белой собакой, и мы, смеясь, бежим к телефону... Полдороги! И на станции Веснина, которую он сам же выбрал...
Он выбрал эту узловую станцию, чтобы дальше и ему и мне ехать без пересадки. Всего пятьдесят пять верст по хорошей дороге. Машина довезла нас до привокзальной площади, и шофер уехал обратно.
Кругом было разрушено и обожжено, но уцелел какой-то садик со скамейкой в снегу. Старуха в белом полушубке показала, где до немцев был забор у ее сада.
Я оставил Михаила Михайловича здесь - после госпиталя ему было трудно еще ходить - и пошел в воинскую кассу.
Прошло минут десять - пятнадцать. Я получил билеты... У станции не было сирен, были паровозы. Они замычали все разом, на всех путях. Я выбежал на перрон.
Шестерку "юнкерсов" гнали наши истребители. Облегчая машины, гитлеровцы сбрасывали бомбы куда попало. Раздалось несколько взрывов - в линейку, грядой, друг за другом, и все исчезло. Меня воздухом отбросило к фасаду станции, на какие-то тюки. Я поднялся.
С двумя билетами я подбежал к садику. Ничего нет.
Даже скамейки. Дымятся обожженные деревья...
Сперва я нашел наши обугленные чемоданы, потом в стороне - его.
Хорошо одно - моментально... Случайно на снегу рядом подарок Карнауха зажигалка-полуавтомат. Но ее некуда было и положить...
Собрались люди. Старуху в белом полушубке так и не нашли. Может быть, потом, без меня...
Я должен был спешить в часть, но задержался до утра - мне хотелось сделать последнее для Михаила Михайловича. Но что бы я мог один! Прекрасна, чиста да и необъяснима любовь! И к кому? К постороннему майору, который пятнадцать минут побыл где-то рядом, в одном поселке с ними! Помогли рабочие из железнодорожного депо, ну, и, конечно, женщины. И так породному...
Когда опускали, я сказал то, что, знал, что думал об этом человеке. Меня вызвала на это не взрытая земля, не обязанность, а добрые люди вокруг. Нет, объяснима любовь, не пятнадцать минут был он в их поселке, он прожил с ними всю жизнь, большую жизнь соотечественника.
Сижу в вагоне один. За окном снег и снег- все плывет в глазах..."
Глава десятая
НЕОТСТУПНЫЙ, КАК ТОТ НА САНЯХ...
Через три дня после вечера в клубе четырехугольная "эмка" катила по прохладной дороге с длинными, предзакатными тенями от столбов и кустарника. Большое красное солнце, подернутое тонкими золотистыми стежками облаков, опускалось над серо-синим неровным пологом, который пока не двигался, не поднимался от горизонта. То вечер ждал своего времени.
"Эмка" вместила всех. Витя пристроился у Всеволода Васильевича на коленях и вертел треугольное, поставленное на ребро стекло кабины, забавляясь тем, что в одном положении стекла ветер сильно задувает внутрь кабины, в другом, хотя окно открыто, он куда-то исчезает. Лиза сидела у левого окна, обращенного к солнцу, и следила, за дорогой - за той последней дорогой...
Вот и этот куст стоял, только тогда он был меньше и на снегу... Вот три клена мимо, и тогда мимо... Она отвела взгляд от окна. У сидящих впереди, шофера и Кузнецова, от закатного солнца розовела левая щека. А у Алексея Христофоровича и белая фуражка отливала розовым. Какой он теперь другой для нее...
Хотя все знали, куда едут, но как-то так, будто по уговору, говорили о другом. Софья Васильевна расспрашивала Кузнецова о жене, о доме. Тот отвечал охотно, но иногда бегло, смущаясь неустройством жизни, не так, как у других: жена еще студентка, хотя и четвертого курса, видятся только летом и на студенческие каникулы, детей нет, семья пока условная.