Последняя война

Перед Драйбеном стоял сотник Непобедимых, которому нардарец в определенной степени симпатизировал. Менгу, разумеется, был неотесанным варваром, которого в Аррантиаде (вот уж действительно просвещенная страна!) вполне могли посадить в клетку и показывать в зверинце басилевса, однако этот парень, в отличие от большинства своих соплеменников, редко выказывал непомерную кровожадность, удивительную для плохо знающего степняков человека с Заката.

- Ты не один? - нахмурился нардарец, замечая за широкой спиной Менгу смутную тень человеческого силуэта. - Кто там?

- Моя рабыня, - коротко ответил сотник и, шагнув вперед, вопросительно посмотрел на Драйбена. Тот кивнул, давая понять, что примет неожиданных гостей. Только после согласия хозяина юрты (опять же известный всем в Степи закон) можно было сесть на кошму и начать беседу.

- Почему благородная девица стоит у полога и не проходит в мое скромное жилище? - тщательно выговаривая мергейтские слова, спросил у Менгу Драйбен. Сотник уже расположился на ковре, как всегда, скрестив ноги и положив ладони на колени.

- Я думал, - спокойно сказал Менгу, наклонив голову, - что в твоей стране рабы не сидят вместе с господами.

- Какая ерунда, - отмахнулся Драйбен и, подойдя к стоявшей в тени девушке, взял ее за Руку, подвел к куче подушек и едва не насильно усадил. - Менгу, запомни: рабство - величайшая несправедливость мира. Об этом много говорили самые ученые и мудрые люди из разных земель, стран, которых ты не видел и, наверное никогда не увидишь...

- Увижу, - буркнул Менгу, неодобрительно посматривая на нардарца. - Наш великий господин их завоюет, дойдя до края мира, где небо сходится с землей.

- По этому поводу я с тобой спорить лучше не буду. - Драйбен отвернулся, чтобы Менгу не видел улыбку на его лице. Дикарю не докажешь, что Гурцат со своим войском никогда не ступит на землю Аррантиады, Шо-Ситайна и даже варварской Мономатаны. А если вдруг случится чудо и мергейты умудрятся снарядить флот, то боевые аррантские триеры разгромят его в пух и прах за время, достаточное для дневной трапезы. Морские дороги, как известно, принадлежат только подданным басилевса и, разумеется, островным сегванам.

Драйбен помолчал немного и, обратившись к рабыне сотника, спросил:

- Вам удобно? Может быть, желаете отведать кобыльего молока? Или виноградного напитка?

- Нет, господин, - едва слышно отозвалась девушка и еще выше поддернула легкое кисейное полотно, закрывавшее ее лицо до самых глаз. Сотник, заметив, что иноземец слишком внимателен к женщине, да еще чужой рабыне, громко засопел.

- Менгу... - Драйбен развернулся, опустился на ковер прямо перед мергейтом, только устроился по-другому, нежели степняк, - лег на бок, подперев рукой голову, согласно традициям Аррантиады. - Менгу, здесь мой дом, правильно? Когда ты приходишь в чужое владение, нужно соблюдать обычаи хозяина. В моей стране нет рабства, и там очень уважают женщин. Особенно если они происходят из благородных семей. Насколько я понимаю, госпожа Фейран дочь градоправителя, то есть хана или, если по-нашему, эрла.

- Госпожа, - фыркнул Менгу, однако сразу осекся. Драйбен был прав - ни в коем случае нельзя нарушать установления, принятые хозяином в его жилище. Пусть даже это жилище лишь легкая походная юрта, поставленная на полпути к неизвестной цели.

Драйбен дотянулся до стоящего рядом кувшина со сладким розовым вином, намеренно взял именно три небольших кубка (пусть Менгу видит, что в "доме" нардарца отношение к благородным девицам неизменно, будь таковая рабыней или дочерью богини) и ловко налил всем. Протянул серебряную чарку Менгу - тот принял, подозрительно посмотрев на вино, которое ему не очень нравилось, потому что обычно было невероятно кислым. Фейран осторожно взяла свой бокальчик, но пить не стала.

- Замечательный напиток, - распробовав, сказал сотник. - Сладкий. Похоже на мед, только вкус совсем другой. Как твое здоровье, уважаемый?

Драйбен едва подавил стон. Начинается... У мергейтов не принято сразу переходить к разговорам о делах. Вначале нужно разузнать, как здоровье хозяина, выяснить, хорошо ли он покушал на ночь, спросить, не охромела ли лошадь, и так далее... Хорошо, что у нардарца не имелось родственников, известных Менгу, иначе сотник учинил бы буквально допрос с пристрастием. Спасибо всем богам, что этот мергейт довольно быстро перенимает чужие обычаи и не противится словам Драйбена, наверняка считая его человеком мудрым, а следовательно, имеющим право наставлять.

Драйбен на едином дыхании выдал:

- Я здоров, мой конь, расседланный, сейчас пасется с остальными лошадьми, я очень доволен кушаньями, которые готовят слуги хагана, сегодня прекрасная ночь, а звезды очень ярки. Все!.. Менгу, у нас в Нардаре, когда приходят по делу, сначала обсуждают именно дело, а уже потом - все остальное. Говори, я слушаю.

"Чужой народ - чужой обычай, - раздосадованно подумал сотник. - Пускай будет так. Не стану противоречить уважаемому человеку".

- Моя рабыня очень напугана, - запинаясь, начал Менгу. - Мне стыдно признаваться перед тобой, но я тоже боюсь. Фейран твердит, будто нужно идти к тебе. Ты разъяснишь, откуда приходит страх.

Драйбен удивленно поднял бровь. Любопытно... В войске Гурцата ни один нукер ничего не боится, кроме гнева Заоблачных или немилости хагана. Какому невероятному событию нужно стрястись, чтобы мергейт признался в своем страхе? Очень интересно!

- Чего ты опасаешься? - выкроив на лице вежливое безразличие, уточнил Драйбен. - Человека, будущего, самого себя, богов?

- Будущего, - точно определил Менгу. - Я вижу страшные сны. Зеленая степь становится бурой от пепла. Вместо дождей с небес падает кровь. Вместо кумыса змеиный яд.

- Холодная белая туча клубится над горами, - вмешалась в разговор мужчин Фейран, все еще сжимая в узкой ладони тонкостенный серебряный кубок с нетронутым вином. - Каменный лед сковывает реки, и глубокий снег засыпает все ведомые и неведомые земли.

"Очень интересно! - напряженно подумал Драйбен. - Я давно приметил - у девочки незаурядные способности к предвидению. Только изъясняется она слишком вычурно, настоящая саккаремка. Арранты, творцы науки логики, услышав слова этих двоих, сделали бы вывод: все меняется к худшему. Я и Менгу страшимся будущего; более чуткая саккаремская красавица, унаследовавшая неизвестно от кого дар предсказания, зрит в мыслях холодное облако. Во всех верованиях холод - символ смерти и опустошения. С теплом, солнцем или огнем связаны только добрые боги. Снежная туча над горами... Над горами. А мы идем в Логово. Боги, что я наделал!"