Страница 21 из 23
– Вы правы, Стивен, – улыбнулась Вивьен. – Со времен античности лабиринты неоднократно видоизменялись. В разных странах им придавали разный смысл. Классические европейские лабиринты напоминали тугую спираль прямых линий, ведущих к центру.
Линии символизировали трудности земной жизни, смерть и возрождение. А единственный вход в лабиринт означал надежду на спасение, которое ждет, того, кто дошел до центра.
– Значит, запутанный маршрут – это испытания и страдания, которые выпадают на долю каждого из нас, – проговорил Стивен, глядя в глаза Вивьен. – Пожалуй, это и есть вечная загадка человечества, которую мы с легкостью разгадали.
– Вечная загадка человечества, – повторила Вивьен, – разгадать которую мы никогда не сможем.
Она посмотрела на море, улыбнулась, ощутив непреодолимое желание сбросить обувь и побежать за горизонт по лунной дорожке, чтобы окунуться в безбрежный океан Вечности и забыть, забыть обо всем.
Ей захотелось спросить Стивена, зачем он придумывает темы для рассыпающегося на части разговора? Захотелось предложить ему закончить нелепую игру: кто – кого.
– Давайте попрощаемся уже сейчас, – мысленно проговорила Вивьен, глядя в его серые глаза. – Я устала от встреч и разлук. Я не хочу больше никого пускать в свое сердце. Хватит… Мы с вами, профессор Стивен, чужие люди, случайно заблудившиеся в лабиринте под названием Жизнь.
Вивьен глубоко вздохнула и, подняв бокал вина, сказала:
– За вас, профессор Стивен. Спасибо за дивный вечер.
– За вас, Вивьен, – поднял он свой бокал, подумав:
– Неужели, я больше никогда ее не увижу? Неужели, это наш первый и последний вечер? Почему, почему, так не спокойно на сердце? Я медленно иду ко дну и не предпринимаю никаких попыток к спасению. Как глупо я себя вел… Зачем я затеял разговор о кентаврах, драконах, горгонах с бронзовыми руками, золотыми крыльями, кабаньими клыками и змеями вместо волос? Зачем? Наверное, чтобы увидеть ее снисходительную улыбку и услышать простое объяснение:
– Людская фантазия не так богата, как может показаться на первый взгляд. Достаточно взять уже готовые элементы природы и слегка их приукрасить. Человек, сидящий на лошади, запросто может превратиться в кентавра, женщина, плывущая по волнам – в русалку, носорог – в единорога…
– А откуда взялись Сирены?
– Скорее всего, так называли недосягаемых женщин…
– А я сравнил вас с мотыльком, Вивьен, хотя вы кажетесь мне недосягаемой, недоступной, как вершина Джомолунгма, – чуть склонив голову, мысленно проговорил Стивен. – Но мне не хочется, чтобы вы улетали… Нет, лучше улетайте… Пусть ваш образ сотрется из моей памяти, потому что… потому что я просто не знаю, что мне делать… Желание обладать вами доводит меня до сумасшествия.
Стивен пригубил вино, посмотрел на идеальный римский профиль Вивьен, и мысленно задал себе вопрос:
– Почему я вбил себе в голову, что непременно должен ее соблазнить? Может, мне следует стать ей братом? Профессор Стивен, о чем это вы? Разве возможна дружба между мужчиной и женщиной, если мы не можем контролировать свое внутреннее «я», раздвоенное на женское и мужское начала? Внутри каждого из нас таятся вражда и презрение, готовые вырваться наружу огнедышащим вулканом… Не смейте отвергать меня, Вивьен… Нет, лучше отвергните, чтобы…
– Станем друзьями, – неожиданно для себя сказал Стивен. Вивьен лукаво улыбнулась и нараспев проговорила:
– Давайте будем дружить, если вы так хотите…
– Хочу, – потупил он взор, подумав, что Вивьен дала ему тонкую нить Ариадны, которая поможет выбраться из лабиринта. Теперь от него самого будет зависеть, воспользуется он ею или нет.
– Значит, я смогу позвонить вам, если захочу? – поинтересовался он.
– Если захотите, – улыбнулась она, написав на салфетке номер своего телефона, заранее зная, что он не позвонит.
Профессор Стивен проводил Вивьен до дома и, поцеловав ей руку, быстро ушел. Она не стала зажигать свет. Распахнула окно, посмотрела на звездное небо, улыбнулась. В который раз подумала о том, что ночное небо над Италией совсем не такое, как африканское небо.
Там, в Африке черный небосвод сливается с раскаленной за день землей, переворачивая все с ног на голову, превращая людей в песчинки, рассыпанные барханами и дюнами Сахары по этой беззвездной бескрайности…
Память вернула Вивьен в студенческую юность, когда ей впервые предложили вместе с группой исследователей отправиться на раскопки в Африку. Ехать предстояло не в Египет, где уже не осталось не найденных гробниц, а в Сахару, на поиски следов принцессы Тин-Хинан – родоначальницы благородного племени туарегов, людей с белой кожей, живущих в самом сердце пустыни.
– Разве можно отыскать что-то в песках Сахары? – удивилась Вивьен.
– Можно, – сказал профессор Жерар и, пристально глядя ей в глаза, добавил:
– Поезжайте, и сами во всем убедитесь.
Это его «поезжайте» прозвучало так убедительно, что Вивьен захотелось поскорее увидеть безжизненную пустыню, покрытую пологими холмами золотистого песка. Захотелось погрузить руки в это золото и извлечь наружу какую-нибудь таинственную находку. Тогда еще Вивьен не предполагала, что такой находкой станет гробница принцессы Тин-Хинан, о которой сложено множество противоречивых легенд.
Продвигаясь в глубь Сахары, Вивьен с удивлением узнала, что пустыня лишь на четверть покрыта песчаными холмами – барханами, движущимися словно огромные волны под действием ветра, и принимающими самые причудливые формы и очертания. Большая же часть Сахары – самой обширной пустыни мира – это галечные равнины, безводные горы и солончаки, где путников преследуют миражи. То послышатся в ночи громкие, страшные крики, то странные темные фигуры преградят дорогу каравану, то промчатся мимо с гиканьем и свистом всадники на огненных конях, то зашумит морской прибой и заплещутся на горизонте пенные волны, то поднимется в небо черная туча песка, и тогда никому не будет спасения.
Во время песчаных бурь песок движется со скоростью более пятидесяти километров в час плотной высокой стеной, достигающей в длину пятисот километров. Песчаная пыль, подхваченная ветром, долетает до Европы, чтобы окрасить белоснежные вершины швейцарских Альп в персиковый цвет.
Все это поведал исследователям строгий проводник Агадес, потомок кочевников туарегов, когда они сидели у костра.
– Европейцы сравнивают Сахару с адом, где над негостеприимными бесплодными просторами витает дух бесконечного одиночества, – сказал Агадес, неотрывно глядя в темную даль. – А для туарегов Сахара – блистающий безжизненной красотой океан с острыми гребнями волн, упирающихся в небо. Воздух над раскаленным песком дрожит, делая окружающий пейзаж обманчивым и зыбким. Даже самый зоркий наблюдатель может запросто заблудиться. Но только не имошаг – ахагарские туареги – люди севера!
Агадес обвел всех долгим, пристальным взглядом, поправил бурнус, прикрыл лицо синей тканью, окрашенной нестойким индиго, и надолго замолчал.
В наступившей тишине было слышно потрескивание свечек бушмета – растений, не боящихся песчаных бурь и жаркого солнца, которые Агадес предусмотрительно прихватил с собой. Свечки были похожи на громадные коричневые кораллы. Сгорая, они источали приятный аромат, помогая не думать об опасностях, подстерегающих заночевавших в пустыне людей.