Страница 21 из 25
– Хорошее письмо, – сказал Жан Паскерель и вздохнул. – Но что-то подсказывает мне, что герцог не ответит…
– Не ответит – ему же будет хуже, – твердо сказала Жанна. – Англичан Господь уже наказал – накажет и бургундцев!
– Дай-то Бог, – кивнул отец Паскерель.
В эту минуту в дверь постучали.
– Кто там? – громко спросила Жанна.
Дверь приоткрылась и в комнату заглянул ее паж де Кут.
– Дама Жанна, – тихо произнес он. – К вам господин и госпожа д’Арк. Что им сказать?
Жан Паскерель поднялся.
– Я загляну попозже, дочь моя, – кивнул он.
– Да, святой отец, – согласилась девушка. – Попозже…
Они стояли перед ней – два скромных человека, отец и мать. Именно – отец и мать, потому что других родителей она никогда не знала. Сколько угодно Жанна могла фантазировать, придумывая себе достоинства Людовика Орлеанского, всесильного владыки… Но его никогда не было с ней. А вот Жак д’Арк был. Это он держал ее на руках, усаживал к себе на колени, когда забирался в седло, чтобы вместе путешествовать по округе Домреми. И эта женщина нянчила ее, спасала от болезней… Их она любила и не принимала одновременно. И от этого еще горше было ее сердцу.
– Здравствуйте, – сказала Жанна.
Жак д’Арк и Изабелла де Вутон поздоровались с ней, но как-то иначе, чем раньше. Между ними выросла стена – из победоносных боев Девы, восторженной молвы, блистательных принцев, окружавших нынче их Жаннету, – принцев, которые всегда смотрели сверху вниз на всех, в ком текла кровь разлива попроще. Сам король, как говорили все, слушает ее. А еще между Жанной и отцом стояло его непонимание, неверие в нее, его нежелание даже предположить, что она была способна на чудо. И вот это чудо было сотворено – перед лицом всей Европы, за считанные недели. И собственная глухота и слепота Жака д’Арка отторгали его от девушки, которую он называл дочерью. Жанна видела, что мать хочет броситься к ней – обнять ее, но не решается.
Не решилась сделать первый шаг и Жанна.
Им принесли еды, но Жак д’Арк так и не притронулся к ней. Он все хмурился, только пригубил вина. Мать сказала, что сыта, что в «Голубом теленке», где они остановились, их хорошо накормили. Они проговорили недолго.
– Что я могу сделать для вас? – в конце этого свидания спросила Жанна.
– У нас все есть, Жаннета. Вот Домреми…
– Что – Домреми?
– Если ты сделаешь что-нибудь для своих земляков…
Жанна кивнула:
– Я попрошу короля освободить Домреми и Грё от налогов. Он не откажет мне. Это будет мой подарок всем, кого я знала с детства.
– Наши друзья будут молиться за тебя, – со слезами на глазах проговорила Изабелла де Вутон. – И не только они – их дети и внуки.
Пришло время великого воодушевления. Франция поверила, что Карл Валуа ее законный король. Поверили даже неприятели. И ворота городов открывались перед миропомазанным государем так легко, точно он знал волшебное слово.
Через четыре дня после коронации армия вышла из Реймса.
23 июля 1429 года король был в Суассоне, где Карл Валуа подписал документ об освобождении жителей Домреми и Грё от налогов на все века, 29 – в Шато-Тьерри. Там произошло весьма загадочное событие. Франция на словах, через послов, договорилась с Бургундией о двухнедельном перемирии. И послы Филиппа намекнули даже, что герцог мог бы предложить королю сдать Париж! Ни один капитан не поверил этому, тем более – Жанна. Стычки между французами и бургундцами продолжались везде, где противостоящие стороны обнаруживали друг друга. Тем не менее это известие тронуло сердце короля и настроило его на пацифистский лад, не без помощи Ла Тремуя.
2 августа армия Карла Валуа вошла в Провен.
Раздраженная политическими интригами, Жанна написала сердечное письмо обеспокоенным жителям Реймса, которые совсем недавно предпочли бургундцам – французов.
«Дорогие и хорошие мои друзья, добрые французы города Реймса! Жанна Дева посылает вам новости от нее. Это верно, что король заключил перемирие на пятнадцать дней с герцогом Бургундии. Герцог якобы обещает после перемирия отдать мирно город Париж, но не удивляйтесь, если я буду там раньше! Сколько бы ни было подобных перемирий, я этим очень недовольна и не знаю, буду ли соблюдать их. И если пока я соблюдаю их, то лишь потому, что дорожу честью короля. Обещаю и ручаюсь, что не покину вас, пока жива.
Писано в пятницу, 5 дня августа, неподалеку от Провена, в поле по дороге в Париж».
Жанна искреннее верила, что армия короля идет на столицу, а не просто гуляет по городам Шампани.
Тем не менее все шло как по маслу. Королю доставили ключи от города Лана, хотя армия и не зашла туда. Перед ним склонились Крепи-ан-Валуа и Куломмье. Из Крепи Карл послал герольдов в Компьен, наиболее важный в стратегическом плане город на севере от Парижа, и жители ответили письмом, где заверили короля, что выполнят его волю с большой охотой.
3 августа армия подошла к Бове – и город открыл Жанне и королю ворота. А за несколько часов до этого из противоположных ворот выехала повозка с беженцем епископом Пьером Кошоном, бросившим дом и скарб и устремившимся что было прыти в сторону спасительного Парижа…
Франция слагала о Жанне Освободительнице песни. Не о Карле Седьмом Валуа – об Орлеанской Деве!
Ее подвиг воспела самая известная поэтесса Франции – Кристина Пизанская. Она написала о том, что отныне быть женщиной – великая честь! Потому что когда французский народ был жалок, как бродячий пес, а страна походила на пустыню, Господь выбрал для спасения королевства – женщину!
На Деву, подогреваемые яростью лорда Бедфорда, набросились церковники Парижского университета, называя ее еретичкой и колдуньей, но в защиту Девы выступил известный богослов и писатель Жан Жерсон – бывший хранитель печати Парижского университета, исключенный из корпорации богословов за выступления против английских оккупантов.
Кристине Пизанской вторил другой поэт – Ален Шартье. Он также провозгласил Деву Жанну посланницей Небес, которой Господь повелел поддержать голову сраженной Галлии! И только в ней – истинное величие королевства, а сама она – свет французской лилии и слава не только соотечественников, но всех христиан!
Поэты благодаря своему гению с простодушной искренностью подбрасывали дрова и в без того ярко и горячо полыхающий огонь.
И вот уже иным этот огонь слепил глаза, а жар его – обжигал кожу…
Жанна недоумевала, почему они не идут на Париж? Сейчас – самое время! Она не понимала главного, что была пылающей головней, а ее «любимый король» – остывшей золой. У них оказалось разное состояние души – они не могли понять друг друга по своей природе. И каждый смотрел на другого со своей колокольни.
Военные – принцы и простые капитаны – сетовали: сидел бы их венценосный стратег у себя в Жьене, или в Бурже, или в Шиноне, французы давно бы уже вошли в столицу, преодолев все препятствия. Тем более – на гребне славы французского оружия! Под знаменем Девы! Но войско Карла Валуа крутилось на одном большом пятачке, между десятком городов, дружно поднявших руки, теряя драгоценное время и никак не желая приблизиться к столице. Точно армия, возглавляемая королем, и столица Франции были нечем иным, как двумя одинаково заряженными магнитами.
Часть вторая. Безвременье
«Вокруг его персоны происходили частые и разнообразные замены, так как он имел привычку по истечении некоторого времени, когда кто-то из его окружения поднимался на вершину колеса фортуны, скучать и при первом же удобном случае, который мог дать хоть какую-то возможность соблюсти приличия, с удовольствием переворачивал колесо сверху вниз».
«Когда король находился в Жьене, герцог Алансонский пожелал увести Деву и солдат короля в Нормандию, но сеньор де Ла Тремуй не захотел этого. И Дева осталась при короле… очень опечаленная отъездом герцога».