Великая грешница

– На тебя вверяю Ксению, боярин. Головой отвечаешь. Все ли продумал?

– Мыслю, оплоха не будет. Только бы царица не подвела.

– С Марьей у меня был уже разговор, лишнего не сболтнет, иначе…

Борис Федорович не договорил, но Григорий Васильевич отчетливо понимал, что стоит за царским «иначе».

Царица Марья была не только сварлива, но и болтлива, однако Борис Федорович ей строго-настрого наказал:

– Ты доедешь до Троицкой монастыря, а Ксения вместо обители окажется на одном из лесных угодий, дабы поправить здоровье.

– Да что я людям скажу?

– Скажешь, что Ксению недуг охватил, а посему возвращается в Москву.

– Но люди – не дураки. На Москву-то они без царевны вернутся и почнут вертеть языками. Свинья скажет борову, а боров – всему городу.

– Ни кто на Москву не вернется. Они будут на лесном угодье с царевной, и каждый станет держать язык за зубами. Сама держи рот на замке, а коль не удержишь – в монастырскую келью спроважу. И на том тебе свое царское слово даю.

Веско и непреложно заявил государь.

Обижена была Марья. Эк чего удумал супруг! Отправить в леса дремучие, и без ее материнского пригляда. Верховая боярыня – не родная мать, разве можно на нее во всем полагаться? И где жить? В дебрях, среди зверья и леших. Никак из ума выжил государь. В такой глухомани никакой шатер не спасет. Прибежит ночью ведмедь и в клочья шатер раздерет, чадо в усмерть перепугает, а то и вовсе живота лишит. Страсти какие! И ради чего? Чадо потешить, будто ей в тереме худо живется, будто не с золотого блюда ест и пьет. И впрямь спятил государь. Вначале норовила отговорить его от глупой затеи, но Борис вспылил, назвал ее «недотепой» и пригрозил наказаньем. Пришлось, скрепя сердце, смириться, ибо царь перекоров не терпит. Но душа Марьи пылала гневом. В кой раз она понуждена подчиниться воле супруга!

Еще с полпути на Москву был послан гонец, что царевна малость занемогла, и что царица не ведает: ехать ли Ксении до обители или возвращаться ей во дворец. Пока же поезд медленно, с длительными остановками, двигался к монастырю. И вскоре (вот уж Марья не ожидала!) поезд догнал сам дворецкий, Григорий Годунов, с наказом от государя: царевне быть на Москве.

Поезд царевны возвращался в стольный град совсем малым: еще загодя дворецкий отобрал лишь самых необходимых царевне людей, среди которых оказался и Василий Пожарский. Узкая дорога к Серебрянке, по коей едва проходила колымага, была заранее расчищена дворовыми людьми Годунова.

Ксения узнала о поездке на Серебрянку еще на Москве и тому была обрадована. Сейчас она сидела на атласном тюфяке, расписанном розами, репьями да птицами и, откинув персидскую камку с колымажного окна, разглядывала через слюду пышные разлапистые сосны.

– Ой! – вдруг встрепенулась она. – Белка! Белка по древу скачет, боярыня! Я недавно ее на бумаге живописала. Какая она пушистая!.. А на Серебрянке и вправду есть серебряный родник?

– Вправду, государыня-царевна. Вода из родника как серебряная. Скоро увидишь…

Все последнее время Демша не переставал удивляться. Жили тихо, покойно и вдруг все круто изменилось. Ни с того, ни с сего на Серебрянку аж царев сродник пожаловал! Все выглядел, высмотрел, поднес пять рублей – и был таков.

Раздумчиво скреб потылицу, но на ум ничего не вспадало.

Надейка была удивлена не меньше супруга. Чего только не передумала своим бабьим умом и как-то молвила:

– Занарок царев боярин не приедет. Никак, починок помышляет у нашей княгини отхватить.

– Да и я о том мекал, но для какой надобности он мне такие деньжищи отвалил? Чудно, Надейка.

– Наказал новую сряду купить.

– Зачем нам сряда? Нам и в своей одежке повадно… Нет, тут что-то не так.

Вскоре на починок вновь приехали три молодца, кои сопровождали царева сродника на Серебрянку. Крепкие, статные, вооруженные саблями и пистолями.

Демша еще с утра собирал соху, а была она из рассохи, двух сошников, палицы, обжей и подвоя. Дело, на первый взгляд, не такое уж и копотливое, но стоит допустить при сборке промах, как соха начнет при пахоте «капризиться»: криулять, ковылять, выскакивать из борозды, заглубляться на два-три вершка меньше или глубже. С сохой шутки плохи, а посему надлежит относиться к ней со всем почтением и тщанием.

Демша так увлекся работой, что не заметил подъехавших к избе всадников.

– Встречай гостей, Демша! – весело воскликнул один из молодцов.

Вздрогнул Демша, ибо не привык он к неожиданным чужим голосам, но когда выпрямился и признал всадников, то обычаем молвил:

– Милости просим. Гостям завсегда рады.

– Кваском не угостишь? Горло пересохло.

– От чего ж не угостить?

Но молодцы с коней не сошли, ибо один из них вспомнил про ключ.

– К роднику, братцы! Там водица отменная.

Птицей сорвались. Демша проводил их озабоченно-вопрошающим взглядом. И чего примчали?

Вошел в избу. Надейка поила молоком сына. Глянула на неспокойное лицо супруга, отложила кринку.

– Что приключилось, Демушка?

– Сызнова царевы люди нагрянули.

Надейка только и выдохнула:

– О, Господи!

Государевы жильцы (а это были они) появились в избе с переметными сумами.

– Получай сряду, хозяева!

На лавку полетели кафтаны и летники доброго сукна, телогреи, сарафаны, рубахи, порты, чоботы, башмаки, шапки, волосники, убрусы…

Надейку оторопь взяла: женские рубахи были белого и красного цвета, с длинными рукавами, расшитыми и украшенными запястьями; летники – из дорогой камки червчатого цвета, телогреи – из тафты, чоботы и башмаки – из юфти и сафьяна… Пресвятая Богородица, какая богатая сряда! Глаза разбегаются.

– Что? – озорно глянув на молодую хозяйку, подмигнул статный чернобровый жилец. – Довольна, женка?

Надейка не ведала, что и молвить. Демша же озадаченно произнес:

– С какой стати, люди добрые?

– Боярин Григорий Васильич Годунов приказал привести. Ты, никак, пять рублей-то на сряду не использовал.

– Так ить… На торги ехать далече. Я верну.

Демша пошарил за иконой Николая Чудотворца и протянул черноусому (никак был за старшего) серебряные монеты, завернутые в тряпицу.

– Сполна верну, ни полушки не истратил.

– Спрячь, Демша. Сии деньги тебе еще сгодятся.

– Тогда и сряду забирайте. Задарма не возьму. Да и одежа не мужичья. Чай, в лесу живем.

Жильцы переглянулись и добродушно рассмеялись.

– Чудной ты мужик, Демша. Ему царев боярин, почитай, кафтан со своего плеча жалует, а он нос воротит. Негоже, ох, негоже.

– Так ить, – смутился Демша, – будто манна с небес. – И пошто мне это всё?

– Наряжайся и носи на здоровье. Скоро изведаешь.

Жильцы поснедали, что Надейка собрала на стол, отдохнули часок на спальных лавках – и восвояси, оставив хозяев избы все в том же замешательстве.

Глава 14

Птица вольная

Пока поезд царевны копотливо продвигался к Серебрянке, к избе Демши примчал княжич Василий Пожарский. Увидел Надейку подле колодезя, весело воскликнул:

– Здорово, женка! Где хозяин?

У Надейки липовое ведерко выпало из рук.

– А он, княжич… Он бортные дерева ушел оглядывать. Вечор вернется.

– Вот незадача, – огорчился Василий. – Он позарез здесь надобен. Как его сыскать?

– Мудрено, княжич. Не сыскать тебе.

– А-а! – отчаянно взмахнул рукой Василий. – Укажи, в какой стороне. Может, и сыщу!

– Тщетно, княжич. Версты две от Серебрянки. Заблудишься. Но ты не отчаивайся, я сейчас.

Надейка убежала в избу, глянула на спящего Ванятку, осенила его крестным знамением и выбежала на двор.

– Гнедка, княжич выведу.

Василий рот разинул: женка выехала со двора на оседланном коне! На том самом коне, коего мать подарила Демше. Чудны дела твои, Господи, отроду такого не видывал. Баба на лошади!

– Поехали, княжич!

Глаза Надейки задором брызжут. Любо ей на Гнедке прокатиться. А на княжича смешно посмотреть: глаза на лоб, будто чудо-юдо перед собой увидел.