Страница 19 из 19
– Ты люба мне, царевна, люба!
И княжич едва удержался от необоримого порыва. А затем ему захотелось, чтобы на царевну вдруг напали какие-то злодеи, и тогда он отважно бросится на них, всех победит своей острой саблей. Ксения перепугается, но он прижмет ее к своей груди и успокоит:
– Никого не бойся, государыня-царевна. Я всегда буду твоим заступником.
Жаль, ох как жаль, что на царевну не напали лихие люди!..
Конечно же, побывала Ксения и в избе хозяина Серебрянки. Встречал ее у ворот все тот же высоченный мужик в суконном темно-зеленом кафтане с открытым лицом и добрыми, слегка оробелыми глазами. Таких огромных людей царевна сроду не видывала. (Теперь каждый деревенский мужик будет ей казаться богатырем.)
Демша земно поклонился и, заметно волнуясь, произнес:
– Милости прошу в дом, государыня-царевна.
Впервые оказалась Ксения в крестьянской избе и приятно удивилась ее простоте и чистоте. Все было добротно и основательно. От толстенных бревенчатых стен духовито пахло смолой, тем духом кондовой сосны, который сохраняется долгие годы и который живителен для каждого русского человека.
Ксения привыкла жить в роскошных теремах, порой так изукрашенных и обряженных, что в очах рябит от сверкающей позолоты, ярких ковров и цветастых, переливающихся тканей.
Ничего подобного нет в крестьянской избе. Голые, ничем не обитые стены, дубовые лавки, покрытые рогожами, нехитрая посуда, не отделанная златом и серебром. Но больше всего привлекла царевну здоровенная глинобитная печь с полатями. Она совершенно не была похожа на печи в теремах. Те были круглые, из синих или зеленых изразцов на ножках – с колонками, карнизами и городками наверху; на изразцах изображены травы, цветы и разные узоры. В избе же Демшы стоит что-то большое и невнятное, пышущее теплом.
– Поведай мне, Демша, как сия печь сотворена.
Демша, и без того оробевший, и вовсе растерялся. Чудно! Кажись, любой человек ведает, из чего печь сбита, а царская дочь, будто чудо перед собой увидела. Аль во дворце не такие же печи?
– Чего глазами хлопаешь, Демша? Поведай государыне-царевне, – подтолкнула мужика строгим словом Мария Федоровна.
– Дык… Завсегда рад.
Демша ступил к печи и принялся показывать рукой.
– Вот то опечье, низ, битое из глины и песка основанье, далее – подпечье, простор под опечьем, а вот запечье или закут, простор между печью и стеной избы. Здесь всякий скарб хранится: кочерги, ухваты, кадушка с водой, кринки. А вот припечек или голбец. Нутро же печи зовется подом, над ним свод, впереди его – очаг или шесток с загнеткой, отделенный очелком от пода. В очелке – чело, а над шестком кожух и труба. Ничего мудреного, государыня-царевна.
Ксения улыбнулась. Демша сыпал названиями, кои ей ни о чем не говорили. Казалось, легче латынь постигать, чем запомнить все составные крестьянской печи.
В очаге, на едва мерцающих углях, стояли железные горшки с варевом.
– Что готовишь, Демша?
Демша оглянулся на супругу, и та бойко ответила:
– В одном – щи томятся, в другом – репа распаривается, а в третьем – каша гречневая, государыня-царевна.
– Щи томятся. Как это?
– Томятся? Парятся на медленном огне. Уж такая получается вкуснятина, государыня-царевна. Пальчики оближешь!
– Угостишь меня?
– Еще как угощу, государыня-царевна. И репой пареной, и кокурками, и блинчиками на коровьем масле, и молочком топленым…
Облачена была Надейка в голубой сарафан, застегнутый сверху донизу оловянными пуговками, на ногах – легкие башмачки из алой юфти, на голове – волосник, повязанный сверху белым убрусом. В маленьких мочках ушей Надейки сверкали серебряные сережки.
«Какая она милая и шустрая», – подумалось Ксении.
Все-то царевна отведала из вкусной и здоровой крестьянской снеди и сама себе подивилась: если в теремах ее почти никогда не тянуло к питиям и яствам, то здесь всю неделю, проведенную на чистом воздухе, она с удовольствием вкушала подаваемые ей блюда, а сейчас с еще большим удовольствием она испробовала еду, приготовленную руками крестьянки. Права оказалась хозяйка избы. Вкуснятина!
Одного не ведала царевна. До ее прихода в избу к хозяевам Серебрянки наведался Григорий Васильевич Годунов с царскими поварами. Натерпелась страху Надейка! Все-то повара высмотрели, выглядели, вынюхали, даже на зуб пробовали.
– Репу-то где хранила?
– В погребке, батюшка. Крепкая, сочная, будто с грядки. Попробуй.
И повара репки откусили и сам дотошный боярин. А потом за капусту принялись: и за квашеную, и за белокочанную, и за ту, что шла на щи белые и на щи серые. У Надейки, вначале насмерть перепуганной, даже смешинка на лице загуляла. Боярин сунул щепоть капусты в широкий, губастый рот и едва не подавился.
Дошел черед и до моченой брусники, клюквы, соленых и сушеных грибов. Особенно въедливо боярин осматривал соленые грибы – рыжики и белые грузди. Молвил поварам:
– По себе ведаю. От грибов может всякая пакость в животе приключиться. А посему навалитесь на них в три горла. Утро покажет.
Утром повара на животы не жаловались. И все же боярин строго упредил:
– Кажись, хозяйка ты отменная, но коль после твоей снеди царевна занедужит, быть тебе битой нещадно.
Но все обошлось. Вкусная трапеза да и сама молодая хозяйка настолько понравились Ксении, что она сняла со своих ушей золотые сережки и протянула их Надейке.
– Прими сей дар, милая Надеюшка, за доброту твою и прелестный стол.
Молвила так тепло и задушевно, так трогательно, что у Надейки слезы на глаза навернулись. Растроганно пала на колени, принялась, было, высказывать благодарные слова, но царевна положила свои легкие, нежные руки на ее плечи и молвила:
– Зачем же так, Надеюшка? Встань, миленькая…
А Демша лишь смущенно крякал в русую бороду.
За две недели, проведенные на Серебрянке, не узнать стало «затворницу» государева дворца. Посвежела, еще больше похорошела, а главное – стала веселой, бодрой и жизнерадостной. Да и как такой не стать, коль каждое утро умывала свое лицо ключевой водицей из родничка, ходила к речушке росными травами, гуляла по светлой роще, дышала живительным воздухом, а раз даже по грибы напросилась, где приключился с ней удивительный случай.
Боярин не хотел, было, отпускать царевну в лес, кой таит в себе немало опасностей. Но Ксении так понравилась жизнь на волюшке, что она не только еще больше расцвела, но и стала более смелой и настойчивой, чего никогда не случалось в царских теремах.
– Ты уж прости меня, боярин Григорий Васильевич, но я схожу в лес за грибками.
Дворецкий, вспомнив слова Бориса Годунова, не стал перечить.
– Всё, что дочь моя запросит, изволь выполнить. Лишь бы никакой порухи не было.
Пришлось боярину зело покумекать над грибным выходом царевны. Допрежь всего в лес был послан Демша с наказом сыскать грибное место. Тот озаботился:
– Ныне август не шибко на грибы угораздило. Дождей выпало мало.
– Надо сыскать, Демша, а когда сыщешь, женке своей укажи. Она вкупе с верховой боярыней пойдет.
Демша отыскал одну грибную полянку, коя находилась в начале темного леса. В день выхода царевны Григорий Васильевич не только отрядил в лес княжича Василия, но и пятерых стрельцов.
Когда царевна, в сопровождении верховой боярыни и сенных девушек и Надейки, вышла на поляну, случилось непредвиденное. Княжич заметил, как на поляну вдруг вылез из чащи огромный сохатый с ветвистыми рогами и нетропко двинулся в сторону царевны.
– Назад! Наза-ад! – что есть мочи закричал Василий.
Сохатый замер, а княжич стремительно побежал к перепуганной царевне, коя и в самом деле устрашилась, увидев невдалеке невиданное животное.
Взбудораженный княжич обнял царевну за плечи, а затем прижал к себе.
– Не бойся, государыня-царевна! Я спасу тебя. У меня сабля и пистоль!
После этих слов Василий и в самом деле выхватил пистоль и бесстрашно двинулся на сохатого, но тот, никогда не ведая пистольного огня, удивленно посмотрел на людей, нарушивших его царственное шествие, плавно развернулся и, задевая рогами ветви деревьев, скрылся в чаще.
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.