Страница 66 из 96
Вернувшись с работы домой, Тристан открыл нараспашку все окна и проворчал:
– Ты чего? Уморить меня хочешь?
Потом правда обнял и успокоил:
– Все нормально, ты ведь ничего лучшего не знала.
В душе я взвилась, но взяла себя в руки и удержалась от резкого ответа – в голове прочно засели слова Джейн, что обруганный, даже справедливо, человек обидится, но не изменится. Таки нет, Тристан по любому не сделается другим. Единственный, кто должен подстраиваться – я сама…
Он работал неполный день, поэтому, когда я после обеда пыталась цивильненько почитать книгу и послушать музыку в гостиной, тоже там маячил. И врубал по телику какую-то убойную игру в мяч, да так, что рев трибун и комментатора заглушал моего возвышенного Баха. В результате открытая планировка, которая по первости мне крайне понравилась, вышла боком.
Я выключала проигрыватель и перебиралась с книгой в кабинет. Тристан шел следом и начинал играть в компьютерные игры. Под стрекот пулемета особо не почитаешь, но я по опыту знала, что если вернусь в гостиную или отправлюсь в спальню, он обратно за мной увяжется. Спрятаться негде. Ни уголка, ни норки.
– Ты не мог бы сделать потише? – однажды попросила я.
Муж посмотрел на меня, задержав угрюмый взгляд на моей блузке цвета слоновой кости и на брюках из приличного ателье.
– Сладенькая, зачем тебе нужно постоянно быть при полном параде? Давай-ка прошвырнемся по магазинам и заодно где-нибудь поужинаем.
Я обрадовалась шансу хоть ненадолго куда-то выбраться, сменить обрыдлую обстановку.
Он отвез меня в магазин «Уолмарт» и там подобрал мне кое-какие шмутки. Когда я вышла из примерочной в мешковатых джинсах и крикливой футболке, одобрительно кивнул:
– Вот теперь ты вписываешься, теперь ты как все.
Одесситки нацелены выглядеть особенными, а не как все.
Я оглянулась на других покупательниц. Таки да, теперь я с ними под одну гребенку.
– Спасибо, Пигмалион, – поблагодарила я с легкой долей сарказма.
– Кем ты меня только что назвала? Пигмеем?
– Нет-нет! Пигмалионом. Это такой учитель из пьесы Джорджа Бернарда Шоу. Этого писателя очень любили в бывшем Советском Союзе. Все школьники зачитывались его книгами.
Я пристально рассматривала свое отражение в высоком зеркале. Терпимо. Даже где-то неплохо. Но ничего особенного. А одесским девушкам нравится выглядеть шикарно и неповторимо. К тому же я терпеть не могла разбазаривать деньги на тряпки, которые не собиралась носить. Что же делать?
«Мужчина, может, и голова в доме, – сказала бы тетя Валя, – но женщина – это шея. Куда захочет, туда мужиком и вертит. Включай одесское очарование. Не забывай про реснички – тушь нам дана не для просто так, спасибо тебе Господи. Полупай глазками. Изобрази улыбочку. Говори с ним ласково. Так доходчивей, чем обухом по голове. Он и не заметит, что его сгубило».
– Тристан, – я взяла его за руку, – спасибо, ты выбрал мне прекрасную одежду, но я думала о чем-то… – «Говори на его языке». – Более сексуальном. Как насчет блузки? Или свитерка?
– Конечно… да, все, что пожелаешь.
Он выглядел немножко пришибленным, будто и вправду получил по кумполу. Дальше мы рылись в вешалках, пока я не выбрала несколько подходящих вещичек. Вдогонку меня мучила совесть, будто я применила оружие против беззащитного существа.
* * * * *
Мне дико повезло уехать в Америку. Повезло жить в большом отдельном доме. Разве ж я могла отбрехиваться, когда Тристан на меня наезжал? Разве могла жалиться, когда он поучал, как мне стряпать и вести хозяйство? Опять же, кого люблю, того и бью – в нашем случае, ругаю. Таки нет, он не придирался – лишь хотел, чтобы я подстроилась под американский образ жизни. Вписалась. Стала как все. И я старалась. Но, мама дорогая, как же ж мне было трудно. Особенно трудно было не постоять за себя.
Как в тот раз, когда Тристан вышел из ванной с моим тюбиком специальной пасты для зубных протезов.
– Сладенькая, – смеялся он, – тебе надо научиться читать. Это не зубная паста, а «Полидент». Для беззубых хрычей. Я стар, но не настолько, ха-ха!
Спрашивается вопрос: что мне было на это ответить? Я и промолчала, по старой привычке зажав ладонью рот.
Он крепко обнял меня и сказал:
– Ты такая милая.
Ясен пень, это означало «ты идиотка».
Жизнь в Америке была тихой. Через постоянно закупоренные окна в дом Тристана не проникали никакие признаки наружной жизни – в теплую погоду он включал кондиционер. Никто не возбухал, никто не качал права. Все вокруг взаимно улыбались. Жители деревни водили большие «форды» и «шевроле». Никаких «мерседесов» с тонированными стеклами. Облегчение, вот что я чувствовала. Нет, серьезно.
Но первоначальные эйфория и восторг, окрылявшие меня по приезде, куда-то улетучились. Прошли те дни, когда я дивилась ровному дорожному покрытию, автоматическим гаражным воротам, микроволновке. Меня будто бы мало-помалу окутывало белой марлей, как паука собственной паутиной. Я, кстати, слышать не слышала про культурный шок или про ностальгию. Кто мог рассказать мне об этом в бывшем Советском Союзе? Большинство тамошних людей жили и умирали в одном и том же месте. А уезжавшие из страны уезжали навсегда.
* * * * *
Одним субботним утром Тристану вдруг загорелось отправиться в очередной поход. Он привел меня к машине, сгреб рулоны туалетной бумаги с пассажирского сиденья и перебросил на заднее. Я проследила взглядом их траекторию и увидела на коврике швабру и железное ведро. В кабине пахло хлоркой.
Я уселась, и он закрыл за мной дверь. Зачем учителю возить с собой туалетную бумагу? «Не выдумывай, не суди со своей колокольни», – напомнила я себе. Опустила стекло и глубоко вдохнула. Запах сосен, мха и ясной погоды дарил умиротворение. Крутя баранку, Тристан насвистывал. Я вспомнила, как Джейн рассказывала, что у каждого в Америке есть машина и что вместе с машиной человек обретает свободу. Внезапно мне захотелось попробовать этой свободы.
– Можешь научить меня? – спросила я, указывая на рулевое колесо.
Муж улыбнулся. Открытой, беззаботной улыбкой. На природе он казался счастливым – совсем как я когда-то в каменных джунглях большого города.
– Хорошо. Просто сложи губы трубочкой, вот так.
– В смысле?
– Чтобы свистнуть, надо сложить губы вот так. – Он как будто собирался меня поцеловать.
Ха, да он меня неправильно понял. А скажи я ему об этом, наверняка заявит, что это я неправильно попросила. Я хотела, чтобы он научил меня водить, а он пытался научить меня свистеть. Я вздохнула.
Тристан нахмурился.
– Разве нельзя просто проехаться и получить удовольствие от отличного денька? Одну минуту ты улыбаешься, а на следующую уже дуешься. Я тебя не понимаю. Господи, терпеть не могу, когда ты вот так выдыхаешь. Прям как надувная лодка, когда я спускаю из нее воздух.
Я на сто процентов чувствовала себя сдутой. Непонимание за непониманием. В чем, собственно, проблема? В моем характере? В моем английском? Эта мысль заставила меня замкнуться и замолчать свой рот. Я отвернулась к окну.
– Не куксись, – велел муж.
Я посмотрела на него. Непроизвольно на ум пришли строки Сергея Есенина: «Мне осталась одна забава: пальцы в рот – и веселый свист». Есенин был великим русским поэтом, хотя на Западе прославился скорее как муж танцовщицы Айседоры Дункан. Конечно же, она с ним развелась, а он, по слухам, потом перерезал себе вены и собственной кровью написал стихотворение. «Мне осталась одна забава…»
Убийственные горести и трудности Есенина не шли с моими ни в какое сравнение. Йокаламене, я же среди здесь, в этой шикарной стране, и все, на что способна – жалеть себя? Да что со мной такое?! Мне же повезло! Полное счастье в сплошном шоколаде. Я сунула пальцы в рот и попробовала свистнуть. Вышел лишь воздух. Я попробовала обратно.
– Убери пальцы. Просто вытяни губы и дуй.