Пока бьется сердце

Лишь поздно вечером добралась я до дома, чем очень удивила мать и сестру. На следующий день появились вооруженные немецкие солдаты и приказали нам срочно собираться в дорогу. Куда? Утром 29 января 1944 года за нами приехал на санях вооруженный немец. С ним ехала его жена, молодая русская женщина. Покидав в сани кое-какие необходимые вещички, мы сели в сани и тронулись в путь. Выехали на большую дорогу и вписались в поток повозок, машин, пеших людей. Разбитая дорога шла на Нарву.

…Крик, шум. Людской поток двигался медленно. Часто раздавался командный крик, и все разом прижимались к обочине, освобождая дорогу танкам, машинам, орудиям. Немцы отступали! Ура! А куда же мы движемся? И зачем? Наша задача – выбраться любой ценой из этого людского потока. Ночь провели в санях под открытым небом, зарывшись в сено. Хорошо, что не было сильного мороза. С утра нас вновь втиснули в этот движущийся поток. Часто звучали автоматные очереди. Это немцы очень спешили и расчищали себе дорогу среди людского потока. Они торопились на запад! Танки порой сходу наезжали на людей. Кровь, крики, стоны. Кровавое месиво.

Все чаще на этот движущийся поток людей и техники налетали наши самолеты, сбрасывали бомбы и стреляли из всех своих орудий. Дорога превратилась в сплошные воронки. Объезжали в обход, а поля вокруг были заминированы. Но нам и на этот раз не суждено было погибнуть в этом водовороте. Нас впереди ждали новые испытания. Вторую ночь, 30 января, конвоируемый обоз остановился недалеко от города Кингисеппа, в бывшем военном городке Каскаловка. Мы посматривали по сторонам, надеясь вырваться из этого оцепления. Ночью на нас вдруг обрушился шквал грохота и огня. Все рушилось, горело. Началась паника. Это стреляли «Катюши».

Наша персональная охрана побежала куда-то прятаться. Воспользовавшись всеобщей паникой, под грохот разрывающихся снарядов, захватив маленький узелок с документами и какой-то мелочью, мы спрятались в кустах. Потихонечку стали пробираться по снегу в направлении на город Кингисепп.

В Кингисеппе городская больница располагалась где-то на окраине. Вот туда мы и решили направиться. Когда мы наконец добрались до города, то увидели, что немецкие солдаты бегают с зажженными факелами и поджигают дома, Город горел. На нас никто не обращал внимания. Кроме бегающих немцев, никого ночью на улицах не было видно. Хорошо, что город небольшой. Вскоре мы очутились около кладбища, напротив которого стояли два двухэтажных каменных здания. Это и была городская больница. Погони за нами не было. Кто-то из местных жителей, пригласил нас укрыться от продолжавшегося обстрела в подвале больницы. Мы с благодарностью приняли приглашение и погрузились в теплую темноту подвального помещения. По звуку приглушенных голосов чувствовалось присутствие людей. Нам указали свободное место, и мы залезли в отсек, наполненный картошкой. Растянувшись в тепле, вздохнули с облегчением, почувствовав себя в безопасности. Вырвались! На какое-то время прекратился обстрел. Воцарилась тишина. Слышалось дыхание людей, тихий разговор, чей-то надрывный кашель. Мы не верили своему счастью. И правильно делали…

Вдруг от резкого удара дверь в подвал распахнулась. С фонариком в руке на пороге стоял, пошатываясь, пьяный немецкий офицер с гранатой в руках. Его сопровождал солдат с автоматом. Освещая лучом фонарика людей, лежащих на картошке, офицер презрительно смеялся. Да, он смеялся, подбрасывая в руках гранату: «Вот она, ваша жизнь!» – повторял он на русском языке, явно глумясь над нами. Ну и что же теперь? С таким трудом удалось убежать из арестантского эшелона, от охраны, а теперь вот этот пьяный немецкий офицер с гранатой хочет завершить наши мучения. «Неужели это конец?» – подумалось мне. Но в это время в подвал прибежал еще один немец. Он был очень возбужден. И что-то сказал пьяному офицеру. «Я еще вернусь. Помните, граната все равно будет вашей», – уходя пообещал он. Немцы закрыли двери подвала на засов, чтобы никто не смог выбраться из подземного заточения. Вновь начался сильный обстрел. Через маленькие подвальные окна было видно, как озаряется все на улице от взрывов. Опять смерч грохота и огня. В любой момент эта лавина огня может накрыть наше убежище. Так прошла ночь. В ожидании чего? Чуда? К рассвету установилась тишина. Что бы это значило? Все молча прислушивались. Ничто не нарушало тишины. И тогда решили сообща постараться открыть дверь, ведущую на улицу. Под общими усилиями дверь поддалась. Засов соскочил, и мы вместе с дверью вывалились на улицу.

Красная звездочка. Встреча с отцом

Яркое солнце, сверкающий белый снег ослепили нас. Ведь больше суток все просидели в темноте. Мать решила пойти в больницу, выяснить состояние больных, которые там находились. Я пошла с ней.

Окруженное соснами здание больницы расположилось на высоком берегу реки Луги. Тишина, ослепительное солнце, золотистые стволы сосен. Белый снег, сверкающий на солнце всеми цветами радуги. Чистый воздух. Красотища! Снега было очень много. Мы шли, оглядываясь по сторонам, по тропинке к зданию больницы. Мама шла впереди, а я прикрывала тыл. Вдруг тишину нарушил ее крик. К ней приближались одетые в белые маскировочные халаты вооруженные солдаты. «Опять попались», – подумала я и помчалась на помощь матери. Она все продолжала кричать. До меня наконец дошло, что она кричит: «Красная звездочка! Красная звездочка!» У одного из военных съехал капюшон, а на шапке – красная звездочка! Это были наши красноармейцы.

Так 1 февраля 1944 года закончилось наше 861-дневное пребывание в немецком плену. Еще слышались отдельные автоматные очереди. На одной из сосен обнаружили немецкого снайпера. Он еще не успел открыть огонь, как был сам сражен пулей нашего красноармейца.

Маму назначили главным врачом городской больницы. Нас поселили в доме, расположенном неподалеку от больницы. Немцев удалось выбить из города. Но под Нарвой они надежно укрепились, и еще долгие полгода там шли упорные кровопролитные бои.

Во всех уцелевших домах города располагались наши бойцы. Мы расспрашивали их обо всем: и как дела на фронтах, и как держатся Ленинград, Москва. Как связаться и с кем, чтобы найти своих родственников… Вопросов было очень много. Хотелось знать, что произошло за этот долгий отрезок времени – 861 день. Они сочувствовали нам.

Поздним вечером 7 февраля кто-то постучал в окно. Подойдя к окну, я вдруг услышала голос моего дорогого папки: «Доктор Стрельцова здесь живет?» Это был не сон. Просто непостижимо, как в такой короткий срок он смог отыскать нас в этом огромном людском потоке. «А где моя маленькая девочка? Я ей баночку сгущенного молочка привез», – говорит в это время отец. А я стою перед ним и не могу еще поверить, что это он, он, мой любимый отец! Всю ночь просидели мы, тесно прижавшись друг к другу, вспоминая пережитое. Ведь просто чудо, что после всех тягот и невзгод, выпавших на нашу и его долю, мы все четверо живы и здоровы и все вместе! В последний раз мы видели папу в середине сентября 1941 года в Петергофе, когда он хотел забрать нас в Ленинград.

А папа должен был в это время лететь в командировку в район Мурманска. Самолет, на котором он летел, был подбит.

…Под самолетом плещутся волны Белого моря. Самолет теряет высоту…

Совершенно случайно заметили маленький островок. Только благодаря мастерству летчика, подбитый самолет дотянул до островка и все остались живы. Но рация была разбита, радиосвязь восстановить не удалось. Несколько дней прожили на этом островке. Спасли ягоды и грибы. И совершенно случайно их обнаружили рыбаки. С большими трудностями удалось экипажу добраться до Мурманска. А мать отца уже получила известие о том, что он пропал без вести. Да и все семьи членов экипажа получили эти печальные сообщения. Велико было счастье матери, увидевшей своего сына живым и здоровым. Когда отец добрался до Москвы, там шла полным ходом эвакуация Института усовершенствования врачей и 2-го медицинского института в Омск. В течение двух месяцев отец читал лекции и проводил практические занятия со студентами в Омске. Но больше оставаться в тылу он не мог, чувствовал, что в это трудное для страны время не имеет на это морального права. Он возвратился в Москву. Часто вылетал в авиационные полки, инспектируя состояние летчиков, условия их отдыха, питания. Анализировал ранения летчиков, определяя, таким образом, уязвимые места рабочего места летчика в самолете. По его рекомендациям сиденье летчика было усилено броней. Его очень тревожила наша судьба. Всю войну он каким-то образом, через партизан знал наше местонахождение. Сразу же после успешного наступления наших войск на Ленинградском фронте он на санитарной машине помчался разыскивать нас. Он верил, что найдет нас. Приехав в Хатыницы, узнал, что нас арестовали и погнали в общем потоке отступающих войск по дороге на запад. Местные жители, знавшие нас, уверяли его, что мы обязательно убежим, вырвемся из-под ареста и любыми путями останемся в России. Так он ехал по разбитой дороге, забитой брошенной техникой, телами убитых людей. Выходил из машины и всматривался в лица убитых. Он искал нас. Его охватывало отчаяние, но он продолжал свой путь. Дорога привела его в Кингисепп. Еще догорали дома… Он думал, удастся ли нам зацепиться в Кингисеппе или нас погонят все дальше и дальше? Кингисепп был последней надеждой. Дальше ехать было нельзя: там шли упорные бои. Он искал больницу как наше последнее прибежище. Что-то вело его туда. Опять судьба. И вот мы вместе. Отец не скрывал своих слез…