Страница 76 из 141
Перед тем, как закрыть глаза, наш герой сквозь прищуренные веки посмотрел назад. За ним бежал, отчаянно сдерживая слезы, лис, что-то крича вслед. Но слова дракона уже не волновали. Перед глазами проносились лампы, гермодвери, лампы, опять гермодвери, снова лампы, снова гермодвери… Меркнет взгляд… Меркнут лица… Возглас Эронса прошел, как сплошной свист. И вот — операционная. Распахиваются последние врата, и насыщенный запах чистоты и стерильности впивается в чуткие обонятельные рецепторы дракона. Операционный стол… Кровь… Вальмерт у приборов… Веки наливаются свинцом… Тьма египетская… Египетская тьма застилает взор… «Вот мы и встретились, — подумал дракон. — Прошу, дай мне ещё немного пожить. Ещё немножечко». Снова крики… У изголовья — Эронс… Пустота… Пустота… Темнота…
«Последний бой, он трудный самый…» Второй сон Хранителя Добра
Неспокойное апрельское утро… Из пустых глазниц полуразрушенных берлинских многоэтажек, чьи некогда живописные фасады уныло наблюдали за решающим рывком к торжеству добра на Земле, веяло пропитанным тяжелым смрадом гильз и пожаров воздухом. Когда-то по этим самым переулкам и аккуратным улочкам неспешно прогуливались статные столичные фроляйн, привлекая своим обворожительным взглядом местных мальчишек-почтальонов, на лицах которых сверкали ярким блеском многочисленные черные веснушки. На фасадах кайзеровских домов развевались нацистские флаги, автомобили высшего начальства рейха вальяжно колесили по ухоженным мостовым, пассажиры исключительной важности которых безмятежно помышляли о том, как в далекой и необразованной России, прямо на мостовой Красной площади, они будут пить прохладный баварский шнапс и свободно горланить во всю разжиревшую от толстых сосисок глотку любимый «Августин».
Но теперь от всех этих сладких грез остался только еле ощущаемый призрак немецкого триумфа, испуганно витавший в пустых глазницах окон поверженной столицы «коричневой чумы» и «отребья человечества»: Красная Армия штурмовала последний оплот Третьего Рейха, готовясь раз и навсегда стереть с лица истории черную опухоль национального превосходства и ненасытной кровожадности. На раздробленных каменных мостовых, вцепившись колесами и потертыми гусеницами в грунт, вели беглый огонь по Рейхстагу мощные артиллерийские орудия, исполнявшие оглушительную предсмертную симфонию для загнанных в угол фанатичных приспешников рейха и спешно-сформированных частей «гитлерюгенда». Прямо за ними, подняв в небо широкие железные рамы, ревели во всю свою железную глотку милые «душеньки-Катюши», вытряхивавшие последнюю «душу из врага». В этих залпах таилась вся потаённая злоба, вся месть советского народа за поруганных жен, за убитых сыновей, за сожженные деревни и хлева, за оскверненную Родину, Родину-мать…
Рядом с расчетом противотанковой пушки ЗИС-3, расчет которой расположился в окружении руин близлежащей пекарни «Brötchen», был развернут полевой командный пункт, координировавший действия одного из соединений 150-ой стрелковой дивизии — 674-го пехотного полка. По правде говоря, его сложно было назвать командным пунктом: представлял он из себя небольшой уголок, на крошечной территории которого разместились рация, вынесенный из жилого дома покореженный дубовый стол, некогда стоявший в комнате крупного столичного банкира, и лежавшие на нем планшеты с картами. Вокруг него, изредка отрывая взгляд от расчерченных топографических карт, оживленно обсуждали возможные варианты прорыва к Рейхстагу два командира — капитан Метюнинский и лейтенант Семен Сорокин, которому в подчинение достался взвод отважных разведчиков.
— Товарищ капитан, — прытким, пылким, но уважительным тоном упрашивал опытного командира Сорокин, год назад освободившего Минск от немецких войск. — Прошу Вас — дайте нам продвинуться к Рейхстагу. Танкам вперед ехать одним — самоубийство. Их же чертовы фаустники посжигают!
— Разговорчики, Сорокин! — рявкнул на молодого лейтенанта суровый командир. Сняв с головы фуражку и тяжело вздохнув, он еле слышно выругался, вздохнул и уже более спокойным тоном продолжил: — Ну пойми ты, Семен, ну не могу я! Не могу я группой попросту рисковать! Мне начальство за это голову с плеч снимет и в кабинете, как трофей, повесит.
— Но мы же всего-то в нескольких метрах от победы, — продолжал настаивать Сорокин. — Ну вот же она, вот! У меня парни в группе — ну все молодцом! И Булатов, и Проворотов, и Орешко! Да что там Орешко! — отмахнулся Сорокин, чем вызвал смех у Метюнинского. — Вы Морозова бы видели! Ну красавец! Ай да молодец! Он и под Москвой был, и в Сталинграде, и под Курском, и Минск освобождал, и Кёнигсберг брал! А какие истории рассказывает…
— Ну, ну, Сорокин, брось ты эти свои байки да прибаутки, — рассмеялся Метюнинский. — Знаю Морозова, знаю. Хорош паренек — своё дело знает. Дерётся, как чёрт, а в душе как ангел, ей Богу. На него посмотришь — на душе теплее становится.
— Так точно, товарищ капитан, — согласился Сорокин, бросив взгляд на близстоящую самоходку ИСУ-152, возле которой мирно спал наш герой — Михаил Алексеевич Морозов. — Как-то после боя на Кенигштрассе у нас с ним пошел разговор о семье. Мол, ждет ли кто-то дома. Сказал, что родню еще ребенком потерял. Всю, говорит убили.
— Да-а-а… — покачал головой Метюнинский. — Нелегкая судьба ему выпала на душу. Ангел в душе говоришь?
— Так точно, — ответил Сорокин. — Взгляд у него какой-то особенный — как посмотрит, так сразу душа теплотой наливается до краев. Никогда еще таких не видел.
— Наша планета полна чудесами, Сорокин, — подметил Метюнинский и бросил взгляд на часы. — Тринадцать пятнадцать… Пора! Собирай бойцов, Сорокин. В тринадцать тридцать с танками пойдете в атаку после того, как вдарит артиллерия. Мы покажем им, где раки зимуют.
— Так точно, товарищ капитан, — отдал честь командиру Сорокин и быстро побежал, ступая блестящими кирзачами по разбитой мостовой, по направлению к самоходке.
Склонив одетую в каску голову и скрестив почерневшие от копоти и сажи мозолистые руки на груди, Морозов, словно не слыша звуки непрекращающейся канонады и звонкого акапеллой пулеметных очередей, внимательно листал очередную энциклопедию сновидений, мирно сопя в широкой тени могучего «Зверобоя», чей грохот, казалось, мог разбудить даже пребывавшего в зимней спячке медведя. Мало таких спокойных и по-настоящему умиротворенных минут было в жизни нашего героя: бесконечные конфликты, войны, бомбежки и обстрелы, голод, тоска, страх, печаль, чувство скорби и вины за все причиненные людям страдания своими ошибками — все это не давало ему нормально спать вот уже десятки тысяч лет, заставляло просыпаться в холодном поту. Благо израненная душа его не утратила той теплоты, того незаменимого чувства оптимизма, помогавшего всему человечеству с гордостью преодолевать невзгоды и медленно, но уверенно подниматься к своему величию. В то время наш доблестный Хранитель Добра и подумать не мог о том, что через девятьсот девяносто с лишним тысяч лет на Земле воцарится долгожданный мир и человечество никогда больше не испытает на себе трагедию глобальной гражданской войны.
Внезапно, его чуткий слух уловил в воздухе стук подошв широких кирзовых сапог, который быстро приближался к нему. Открыв свои яркие ультрамариновые глаза, успевшие стать его своеобразной визитной карточкой во всех частях, в которых ему удалось повоевать, и окинув взглядом почерневшие руины Берлина, он с протяжным стоном потянулся и быстро встал с холодной каменной мостовой. Отряхнувшись от пыли, осевшей на его измятой гимнастерке, Морозов поправил каску, повесил автомат на плечо и, поправив гимнастерку, отдал честь своему командиру и замер в стойке «смирно».
— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — хриплым сонным голосом поприветствовал Сорокина наш герой. — Прошу прощения за непристойный вид: задремал чуток, устал совсем.
— Вольно, рядовой, вольно, — улыбнулся Сорокин и протянул Морозову израненную ладонь. Улыбнувшись в ответ, наш герой с радостью принял рукопожатие. — Как ты тут? Не обижают?