Страница 67 из 113
Но если эти люди вдруг решат, что он действовал совершенно правильно, ничего страшного — вот ужас-то! — не совершил и может спокойно идти домой, ходить на работу в клуб, писать новые картины и продавать их другим владикам, мацуямам, клингельманам и розенфельдам, есть, пить и спать — разве от этого он перестанет быть убийцей?! Разве исчезнет эта черная, бездонная пропасть, отделяющая его от всех людей и принадлежащего людям мира?
Пусть этот мир таит в себе много мерзкого и грязного, ко все-таки он прекрасен, многолик, ярок. В нем есть солнце, луна, звезды, цветы, зелень, море, небо, мириады оттенков красок, звуковых оттенков, тысячи разнообразных живых существ, самые невероятные линии и формы… Все это даруется человеку однажды, но не навсегда. Есть старость, есть болезни, есть трагические случайности, есть слепая стихия — все это похищает у человека его прекрасный мир и уносит туда, где либо вовсе ничего нет или есть, но что-то совсем иное.
Да, все обречены на уход из этого мира. Мать, рождая младенца, дарит ему не только жизнь, но и грядущую смерть. Но одно дело, когда смерть приходит в конце долгой, пусть трудной и даже мучительной жизни, когда многое, и прекрасное, и мерзкое, изведано, когда тело устает, ослабевает, когда мысль притупляется, когда блекнут краски и глохнут звуки, когда сделано что-то, оставившее на земле какой-то след, пусть маленький, едва заметный, но твой. Человек, оставивший на земле дитя, — уже бессмертен, пока не прерывается в каком-то колене его род. Старику, уходящему с земли под стоны и причитания многочисленного потомства, внуков, правнуков, а то и праправнуков, становится чуточку легче — его кровь, его мысли; воспоминания о нем будут жить дальше в новых людях. Страшнее смерть молодого, расцветающего, здорового и еще не давшего потомства человека. Она страшна даже тогда, когда приходит по чистой случайности или по вине грозных, неподвластных человеку сил природы. Не там перешел улицу, не вовремя затормозил, сорвался со скалы, не смог раскрыть парашют, попал под удар молнии, захлебнулся в бешеном водном потоке — все это страшно, трагично, ужасно… Но это не самое страшное! В миллиард раз страшнее, когда люди, молодые и жаждущие жизни, спешащие насладиться всем, что она дарит, не знающие страха по-настоящему и не понимающие, чем рискуют, бросаются в схватку, берутся за оружие… Это — война. Удар кулаком, ногой, брошенный камень, пущенная стрела, выстрел из пистолета, залп орудий, ядерный взрыв — все это война, если от того гибнут и страдают люди. И бессмысленно, даже преступно, говорить и разбираться, что этот прав, а этот — нет. Если пролилась кровь — прав только мертвый. Тот, кто умер, — заплатил за все. Убийца — всегда виноват, чем бы он не оправдывал себя. Его ждет суд куда более жестокий, чем суд людей.
Нет людей без совести. Все, кто когда-либо творил зло, и те, кто продолжают его творить, мучаются наедине с собой. Даже если громогласно кричат, что их не мучит совесть. Но подобно тому, как алкоголик или наркоман, прекрасно понимая, что разрушает себя, убивает и душу, и тело, продолжает предаваться пагубной страсти, так и злодей, внутренне ужасаясь тому, что творит, уже не может остановиться… Но суд совести, безжалостный, страшный, все время вершится над ними. И избавление может быть лишь одно — уход. Впрочем, это лишь в том случае, если не существует загробной жизни…
Серега не верил в тот свет. Он не знал его и не хотел знать. Больше того, он не хотел верить, что может быть еще что-то неведомое, которое придет после того как…
Но зрачок ТТ, черная 7,62-миллиметровая дыра, уже готовая поглотить в себя всего Серегу и весь его мир, все мысли, чувства, воспоминания и ненаписанные картины, отвел свой завораживающе-гипнотизирующий взгляд. Было еще одно, мощное, природное, еще от зверей доставшееся — инстинкт самосохранения. Страшный чудовищный инстинкт. Это от него родилась оправдательная формула: «Если не ты, то тебя…» Это от него родились защита семьи, рода, племени, нации, отечества — и войны. «Мы голодаем, а они — жрут! Убьем их — и спасемся от голодной смерти» — «Они идут, чтобы убить нас. Убьем их — и спасем себя!» — «Я люблю эту женщину, и он любит ее. Убью его — и буду с ней! Я продолжу свой род!» — «Он хочет убить меня, но я убью его. Я продолжу свой род!»
И этот инстинкт с яростью встал на защиту Сер era от Сереги:
«Да, убивать — нехорошо. Все боги этого не любит. Однако есть ли они, нет ли их — неизвестно. Зато есть ты — это точно. Быть может, ты сам бог. Весь мир — плод твоей фантазии и живет лишь до той поры, пока ты не уничтожишь его. А вдруг все эти несчастные — лишь причуда твоего ума? Ведь ты художник, ты сам твориш мир, ты делаешь его на холсте иным, совершенно не таким, каким он тебе кажется… Рано или поздно ты устанешь выдумывать и твой мир исчезнет вместе с тобой. Зачем спешить? А если ты не бог, а человек, если мир так жесток к тебе, что сам готов был пожрать себя, растоптать, раскромсать, если ему, этому миру, было наплевать, что ты хотел его украсить и сделать лучше? Почему ты не имеешь права на защиту? Почему ты думаешь, что валяться на асфальте с размозженной головой лучше, чем остаться живым? Вспомни, ведь ты случайно оказался вооруженным. Стоило бы тебе задержаться на несколько минут, чтобы запихнуть пистолет обратно в сундук, и ты оказался бы здесь с голыми руками. А зло против тебя стояло бы вооруженное и беспощадное. Ты перед смертью еще бы повалялся в ногах у своего бывшего ученика. Он бы не стал тебя миловать — ты знаешь его в лицо. Но ты-то, даже зная об этом, все равно из последних сил цеплялся бы за последнюю надежду, пытался бы разжалобить его, говорил бы ему о том, что убивать нехорошо… А он бы заставил тебя лизать сапоги, прежде чем размозжить затылок жаканом. Ведь это не сопляк, такой, как Валька или Антон. Он прошел два годы армейской службы, его учили, как надо устраивать засады на дорогах. Будь у него в руках не неуклюжий двухзарядный обрез, а «Макаров» или «Калашников», он положил бы всех в два счета. Да, он перепугался, когда промахнулся, и понял, что безоружен. Он побежал потому, что в бегущего труднее попасть, а сунься Мишка тогда к пистолетам — пуля бы досталась ему раньше. Нет, он просто не рассчитывал, что ты догонишь его этой пулей. Та, что попала ему в шею, достала его случайно — ты ведь целился в спину, а пистолет бросило вверх. А вторая попала потому, что он уже умирал и замедлил на секунду шаг, перед тем как упасть… ты вел себя молодцом, так, как, тебя учила мать. Она была бы довольна тобой и тем, что ее посмертный подарок тебе пригодился. «Так и надо, пусть не лезут!» — сказала бы она. — Нашел кого жалеть — подонков! Смерть им! Кто их тащил сюда, на дорогу? Легкого хлеба захотели? Романтики? Робингуды? Не они ли уже ограбили машину в Сосновке, на двадцать третьем километре? Не они ли избили и ограбили кооператора? А уж то, что из-за них Люська удавилась, ты забыл, конечно? Да, они ее не насиловали, не мучили — хотя кто теперь об этом расскажет? Но даже если так, не они ли подвернулись ей в тот момент, когда у нее была душа в смятении, когда ей хотелось отомстить за равнодушие? А утром, когда она поняла всю гадость и низость своей мести, ее убил стыд… Ты тоже виноват, да! Ты пожалел ее, ты показал ей, что она еще не пропала, что она не шлюха и пьяница, а женщина. Ты почти неделю считал ее своей женой, относился к ней, как к жене, и вселил в ее сердце надежду на то, что у нее все устроится… Ты ошибся, ты не побежал за ней, но ты — мужчина, и эта ошибка имеет оправдание.
Она же сама захотела стать прежней… Был ли там Мишка Сорокин, неизвестно, но эти-то, Валька и Хмырь, были там! У них не было возможности платить «чирики» за вход, и они были пьяны, а женщина на десять лет старше была готова на все. Поганцы! Мерзкие, похотливые ублюдки! Они получили свое! Гордись! Радуйся! Не каждый мужчина может похвалиться, что отомстил кровно! Плюнь на них! Ты еще поживешь! Только вот что: не связывайся ты с милицией. А то еще начнут выяснять, зачем стрелял, откуда ТТ… Вон мотоцикл — лампа в фаре горит, аккумулятор еще не сел, ключ зажигания есть, водить его ты умеешь. Этот «ЗИЛ» пусть стоит тут себе — большой, тяжелый — хрен с ним! Его не спрячешь, да и не заведешь, пожалуй. Жалко вот, что ты на ступеньку лазил, дверь в кабину открывал, ключ выдергивал — пальчики мог оставить, ботиночки… Возьми-ка тряпочку да протри ручку двери… Вот так, правильно, умница. Ну, подножку ты своими штанами вытер. Ни черта на ней не видно — рубчатая. Где еще мог наследить? В «Москвиче»? Так все видели, что ты с ними уезжал… Что говоришь? Дескать, все равно все видели? Смешной, ей-Богу! Ну и что, что видели?! Ты же домой еще заезжал… правильно, правильно, что захотел к мотоциклу, после придумаем, что сказать, здесь торчать не надо… О, завел! Молодец! Только по шоссе не надо, а то выскочит еще кто-нибудь, ты и так уже почти пятнадцать минут тут околачиваешься, а ведь в Коровине могли стрельбу услышать… Правда, там своей милиции нет, телефонировать могут только от председателя или из сельсовета в город… Нет, еще не успели, только будят, может быть… Вот здесь тропа в лес уходит. Вот сюда и сворачивай! Молодец! Ты в мотокроссе не участвовал, а как лихо прошел! Орел, супермен! Тропка знакомая, летом сюда за грибами ходил с Гошей, помнишь? Гоша сейчас уже, небось, стоит где-нибудь в аудитории у медиков, изучают его кости, по-латыни именуют. Как оно там, ведь проходил когда-то… Даже и по-латыни выучил, заради понта… Ну, да Бог с ним. Смотри-ка, а ведь ты даже чемоданчик свой из машины вытащил и на багажник поставил, пружинкой прижал. А я уж думал, возвращаться тебе надо… Все, последний твой следок! Не был ты там, Серега! Не был! Да, вначале хотел ехать, а потом вот раздумал. Как из машины выходил и в дом забегал — это бабка Кузьминишна видела, половики на ночь глядя вытряхивала. То, что машина стояла, она тоже запомнила. А вот уехал ты на ней или нет, она не видела. И никто не видел. У Галки в доме напротив никого нет. Из соседних трех домов тоже никто не видел. Там бабки телевизор смотрят в этот час, программу «Время». А телевизоры у них в тех комнатах, которые на двор окнами выходят. Это, Серега, ты точно знаешь… Оп! Тряхануло! Ничего, пронесло! Сейчас на просеку выскочим, а тут еще полкилометра, и на самую родную окраину выедем. Там мостик, речушка, а под мостиком омуток. Как-никак метра три. Уйдет туда мотоцикл с концами. Со всеми концами… Ну вот он, омуток-то. Глуши! Кати его на ручках… Ну, прощай, железный конь! Не много ли шуму? Послушай, послушай, Серега… не слышал ли кто? И в темноте не разберешь, может, парочка какая-то или даже пьяный загулявший тебя видели? Чемодан-то не сбросил? Нет? Ну и добро. Жалко вот, ты и Владиков дипломат не прибрал — семь тысяч все-таки… правильно, правильно, что не взял! Нужны они тебе, еще влипнешь из-за них. Деньги тебе от них уже переведены. Ты же теперь можешь жить кум королю и брат министру! Номер его книжки они знают… то есть знали. Спасибо вам, ребятки! А все же зря от Владика чек не взял, а то бы и за «Откровение» сейчас получил… «Откровение» так в багажнике и осталось… Нет, это ничего. Отдал картину, а сам не поехал — вполне правдоподобно…. Как хорошо, дождик начался, да и снежок, кажется, пошел. Первый, но вроде липкий. Может и лечь, надо бы поскорее, пусть он твой след укроет… Ну вот, зады родного дома. По валку картофельной ботвы к сараюшке… Вот и дом родной. Влез под застреху, ключ там… Ох, не спеши! У тебя же замок на калитке висит! Вот если кто его видел — беда! Тут уж не отговориться. Замок в здешних местах вешают, когда надолго из города уезжают. Ну, да это вряд ли! Темно слишком. Хорошо, что между штакетинами широкие промежутки, легко до замка с ключом дотянуться. Щелк — и готово! Замок — на крылечко, а сам в дом! Ну, все… Нет, не все! Ты же весь в крови заляпался! Чья она, черт его знает… Жаль, хороший был костюмчик, только не надо его теперь. Пиджак-то чистенький, а вот брюки… Ну да, вставал на колени, мертвяков разглядывал, стрелял тоже с колена. Плащ весь изгваздал… Ну-ка, в печку их, в печку! И ботинки летние в печку! Есть зимние, потеплее, да и пальто уже пора надевать, вон снег уже как повалил. Печку раздуть, дровишек побольше, чтоб все в прах сгорело… Загудело. Пушки эти дурацкие… Что ж их с мотоциклом вместе под воду не сплавил? Их в печке не сожжешь. В кладовку, в сундук? Материн-то можно. Замотать в ту же бумагу, прочистить так, чтоб нагара не осталось, смазать, пусть лежит. Дескать, память… Не-ет! Пульки-то эти наследили. В трех трупах сидят. И этот надо прятать, и коробку прятать. Скорей в кладовку! Коробка тут. Патрончики лежат, шомпол, отвертка, протирка, ершик — вся принадлежность. И масленка. «Оружие любит ласку, чистку и смазку» — сам таких плакатов с десяток написал. ТТ почистил и смазал, ПМ оба тоже. Магазины разрядил, нечего пружинам уставать. Вишь, какие они, патрончики, коротенькие, толстенькие. У тэтэшки похудее. Много у тебя смертей в запасе: восемнадцать толстеньких и двадцать пять худеньких. Пусть полежат в коробочке. Может, пригодятся еще. Бумажкой обернул, а места в коробке много… Влезли. Завязал веревочкой. А теперь в полиэтилен, в пакетик. И еще в один… теперь надо в подпол. Там всего надежней. Есть там одно место. Да вот оно: колодец, чтоб весной вода в подвале не накапливалась. Ямка такая, метр глубиной, внизу воды на полметра. Туда и бросить. Нет, не годится! Водичка отстоится, прозрачная будет. А придут с фонарем, увидят… В подвал-то скорее всего полезут. Если придут, конечно. Нужно что-то такое… Думай, думай, ты же интеллигент, кажется! Вот оно! Ну-ка, в мастерскую бегом! Так, тут в углу была куча старых деревянных скульптур — был период: резал, долбил, искал… Вот она! Потемнела, немного отсырела, но еще не начала гнить. Полутораметровая статуя девушки, протягивающей руки к солнцу. Пошловато, избито, но ведь ты искал! Помнишь, ты нормально сделал верхнюю часть, лицо, руки, бюст, одетый в тенниску или майку. Начал делать низ — и запорол. Влетел на сучок, пошла гиблая трещина. Хотел порубить всю, но, слава Богу, не стал. Пожалел верх. Отпилил ровно по нижний край короткой юбочки, выдолбил стамеской сантиметров на двадцать вглубь, немного на конус, и стал вырезать новые ножки. Поначалу оказалось маловато — нарушилась при стыковке пропорция. Сгоряча на глазок выдолбил поглубже — оказалось слишком много. Ноги как бы ушли вглубь туловища.