Страница 24 из 113
Со двора донеслись ругань и суматошные вопли:
— У него «шмайссер», блин!
— Бутылку кидай, падла!
— К стене прижмись, уродище! Срежет!
— Прикрой! Окно держи! Поджигай!
Галина увидела, как в окнах, выходивших на улицу — их было два — стало заметно светлее. Что-то подожгли, мелькнуло оранжевое пламя, осветившее чью-то руку и зелень еще не увядших кустов за окошком. Митрохина, не целясь, даже зажмурясь, спустила курок. От грохота выстрела у нее зазвенело в ушах, что-то тенькнуло, пламя вспыхнуло много ярче, и тут же послышался такой истошный, безумный вой, что Галине захотелось заткнуть уши:
— У-у-о-а-а-я-а-а!
Это горел человек. Тог, который других собирался сжечь или выгнать бензиновым пламенем под пули. Но именно ему, облитому горящим бензином из бутылки, что разбилась от попадания пули, пришлось на земле изведать адские муки.
— Стас! — заорали за окном, когда, объятая пламенем, черная тень пронеслась куда-то из палисадника во двор. — Стой, дурак! Сгоришь! Падай! В лужу падай!
Очередь из «Калашникова» стегнула по окнам, живой факел выбежал за калитку, освещая собой темную улицу, к ней с двух сторон подбежали темные фигуры, срывая куртки. Принялись было хлопать ими корчащегося на земле товарища, сбивая с него пламя.
Но через несколько секунд злорадно, со старческим ехидством, закхекал немецкий автомат. Трассеры полоснули и по тому, кто горел, и по тем, кто спасал. Вопль оборвался, и пламя теперь только моталось под ветерком, но уже не носилось на двух ногах. Что-то шипело и противно потрескивало…
— Убивают! — прорезал тишину отдаленный бабий голос. — Милиция!
— Уходим! — истошнее бабы завопил тот самый голос, который всего минут пять назад, может, чуть больше, рекомендовал деду не рассыпаться… Затопотали шаги, еще одна очередь ударила по окнам, лихорадочно залязгали дверцы «ниссана», закряхтел стартер.
— Мужики! — застонал кто-то с улицы. — Помогите! Не бросайте же, с-суки!
Не заводился мотор. То ли Иван Петрович его случайно зацепил очередью, то ли просто от неловкости и спешки напуганного водилы. Кряхтел, тужился стартер — но тщетно. А в комнате в это время дед Кусков, уже перебравшись в другой простенок, вновь прикладывался к автомату. Старый «немец» в руках «старого русского» разразился длиннющей очередью, похожей на туберкулезный кашель. Но самурайскому авто от этого поплохело куда больше. Ночь разорвалась ослепительной вспышкой и гулким звеняще-металлическим грохотом взрыва. Костерчик, пожиравший Стаса, показался малым светлячком по сравнению с факелом, вспыхнувшим на улице перед домом Лехи. Гудение его разом погасило голоса тех, кто так и не успел выскочить…
И туг, словно бы понимая, что стрельба уже кончилась, с разных сторон деревни загомонили:
— Пожар! Пожар! — Кто-то задолдонил в рельс, затем гулко грохнул выстрел из охотничьего ружья. Где-то на задах Лехиного или Севкиного огорода сразу несколько мужиков заорали:
— Стой, падла! Бросай ствол!
— Бля буду — бросил! Мужики! Сдаюсь же! Бросил же! Бросил! Там и патронов нету! Не бейте, мужики-и! Убьете же! Милиция!
Сквозь мат и вопли того, кого метелили, долетали хрясткие удары кольев. Били всерьез, от души…
— А ты говорил — не подниму! — сказал Иван Петрович, словно бы продолжая беседу с тем, кто сейчас обугливался во взорванном «ниссане». — Поднял! Мы еще себя покажем!
На улице кто-то зашипел огнетушителем на пылающий остов автомобиля, какой-то орел уже командовал:
— Песку давай! В цепочку стали, к колодцу! Смотри, чтоб забор не занялся, скатывай!
— Леха! — это Ванька Ерохин орал, не решаясь войти во двор. — Ты живой?
— Граждане! — зычный голос участкового Пономарева прорезался вовсю. — Ничего не трогать! Сейчас группа с района приедет. Во всем разберемся. А ну давай, давай от автомата! Оставишь отпечаток — на тебя запишу!
Откуда-то со стороны огорода затопали шаги, загомонили голоса. В окне при свете горящей машины мелькнули фигуры нескольких мужиков, которые волокли кого-то, награждая пинками в зад и ударами по спине. Видно было, как его уложили ничком на землю и участковый с важным видом защелкнул наручники на запястьях пойманного. Рядом ворочали обгорелого Стаса, судя по всему, неживого, и пытались сделать перевязку еще одному, корчившемуся с подогнутыми к животу ногами.
Ванька Ерохин и еще какой-то мужик поднялись на крыльцо, тряхнули висячий замок. Из кухни послышался сдавленный стон.
— Э, кто там? — Ерохин и его товарищ на всякий случай отскочили от двери. — Ломать надо… Монтировка есть?
— Через подклеть лезьте, — посоветовал в окошко Иван Петрович, — ключ-то Леха с собой забрал, а ломать не надо.
— Там живой кто-то…
— Если умный, так стрелять не будет, — нарочито громко проговорил гвардии капитан в отставке.
С автоматом у бедра старик осторожно заглянул в кухню. Там, на полу, жадно хватая воздух, дергался тот, что попал под первую очередь.
— Забирайте, тут раненый — Дед на всякий пожарный случай подальше оттолкнул ногой ТТ, который уронил нападавший.
Из подклети вылезли Ерохин с напарником, вытянули раненого, потащили на улицу. Следом за ними вышел, пошатываясь, Кусков. У него после нервного напряжения что-то не ладилось в организме.
А к дому уже бежал в одних трусах Санька Буркин.
— Мамка-а! Мамку не видели?
В комнате дружно ревели Ирина и Галина… Обе чуяли, что добром это дело не кончится.
КОРОЛЬ ЛИР И ДРУГОЙ ВАЛЮТЫ
«Нива», в которой Леху везли мальчики из конторы «Варриор», въехала в райцентр намного раньше, чем «ниссан» «гладиаторов» подкатил на свою беду к Лехиному дому. Она свернула с шоссе на какую-то немощеную, полудеревенскую улочку, прижавшуюся к обрывистому берегу реки.
— Учти, — еще раз напомнил Костя-Костоправ, — еще раз проявляю доброту и сердечность. То есть предлагаю свалить без последствий. После того, как привезем до места, это уже не выйдет. Дальше либо вы с основным станете друзьями, либо ты — трупом. У нас еще не было случая, чтобы находили кого-то, уловил?
— Всеми порами души, — произнес Леха.
Он собрался со своими мозгами, прокрутил несколько раз в голове свое сообщение для публики, то есть для местного пахана, все возможные вопросы, которые этот пахан может задать, и свои ответы.
Свернули еще раз, в какой-то совсем уж узкий проулочек, между двумя покосившимися заборами. Леха заметил вывеску, не то «СУ», не то «СМУ». Въехали в распахнутые настежь ворота. Какие-то краны, бульдозеры, вагончики, балки, штабеля бетонных плит и блоков, длинные строения типа бараков или складов. Притормозили.
— Выходи! — то ли предложил, то ли приказал Костя. Однако сперва вылезли ребятки, сидевшие по бокам от Лехи, потом шофер, затем Леха и последним — Костоправ.
— Ты там что-то насчет ствола говорил? — сказал Епифанов. — Отдай пока мне, чтоб не было никаких лишних приколов. Рукояткой подавай. Так, спасибо. Еще есть что-то? Финарь, кастет, граната? Сам отдашь — один разговор. Найдем на шмоне — другой.
— Смотрите, — сказал Леха. — У меня только бумажник, и то не мой, а Котла. Ни рубля еще не потратил.
— Пока отдай. А сейчас подними руки и не рыпайся…
Костины помощники Леху ощупали, но так ничего и не нашарили. Косте это понравилось.
— Ладно. Подожди маленько. И вы тоже, пацаны, покурите с ним. — Костоправ удалился куда-то за складские здания. Мужики вытащили по сигарете, оделили Леху, задымили. Ни слова между собой, ни слова Лехе. Смотрели по сторонам. Коровин не паниковал, но и вое-торга не ощущал. Волновался — это сказать слишком мягко, трусил — слишком жестко. Переживал — будет точнее. Тем более что Костоправ, скрывшись за углом, возвращаться не торопился. Несколько раз Лехе приходила в голову мысль, что он вообще сюда не придет, а мальчики, выкурив по сигаретке, тихо свернут Лехе шею и потом кинут его в какую-нибудь ямку с негашеной известью или что у них тут имеется.