Страница 38 из 39
— На.
Хмелев берет часы и разглядывает. Драница пьяной неверной рукой снова лезет в карман. Теперь он вынимает целую горсть часов.
— И это на… Ничего мне не надо. И это на…
Хмелев складывает все это на письменном столе рядом с чернильницей.
— Из магазина? — спрашивает Хмелев.
— Из магазина.
Глаза Драницы округляются. Он с ужасом смотрит в лицо Хмелеву.
— Но я не убивал… Я не убивал. Это он.
— Кто он?
— Я не хотел. Это он.
— Кто он?
Лицо Драницы становится совершенно бессмысленным.
— Кто же? Не вы, так кто?
Хмелев трясет его за плечо.
Драница медленно валится на бок…
В дверь кабинета негромкий стук. На пороге появляется Митя. Он держит в руке пустую помятую канистру. Лицо его мертвенно бледно. Губы дрожат.
— Ты не в классе? — удивляется Хмелев.
— Я не ходил.
— Что случилось?
— Это наша канистра, — шепчет Митя. — Я ее еще утром нашел.
От канистры по кабинету растекается запах бензина. Хмелев еще не понимает, в чем дело.
— Около магазина. В снегу, — поясняет Митя.
Вон оно в чем дело. Хмелев берет у Мити канистру и осматривает.
— А точно ваша?
— Как не наша? Вот еще видно, я ручку припаивал.
— Где Егор?
— На работе. У него там кобыла жеребится.
Хмелев снимает трубку телефона.
— Мне комуталку. Егор?
— Он самый! — Егор говорит так громко, что из трубки слышен его голос на весь кабинет.
— Отец дома?
— Был дома. Спал.
— Так. Все. Спасибо. — Хмелев кладет трубку на аппарат. — Митя, ты побудь здесь. Никуда пока не уходи. Я скоро приду.
Во дворе Хмелеву встречается Мих-Ник. Хмелев останавливает его, они о чем-то говорят. Мих-Ник уходит и возвращается со старенькой берданкой. Хмелев критически осматривает ее.
Мимо проходит Филипп Иванович с плахой на плече. Он сердит и едва здоровается с Хмелевым. Что же это за работа? Драница пьян, Степан Парфеныч тоже, наверно. А ему за всех отдувайся. Хмелев окликает его, начинает объяснять, что надо будет сделать. Филипп Иванович мрачнеет.
— У меня семья, — говорит он.
— У Тухватуллина тоже была семья.
— А что мы с голыми руками?
— Михаил Николаевич, дайте ему ружье.
Филипп Иванович отступает на шаг.
— Ружья мне не надо.
— Вы что, баптист?
— Да… то есть нет… Но почему я! На то милиция есть.
Филиппу Ивановичу никак не хочется ввязываться в эту историю. Тут пулю в живот получишь в два счета. А больница за тридцать километров. Пока довезут, шутя дуба дашь…
— Вы идете с нами или нет? — спрашивает Хмелев. Он говорит властно. Ему приходится подчиняться. Не пойди — опять виноват будешь. Плохо быть маленьким человеком.
Хмелев направляется не в сторону села, а прямиком в бор, по снежной целине. «Куда он?» — недоумевает Филипп Иванович. Но ему теперь все равно. В бор, так в бор. Им овладела безнадежность. Он идет и корит себя. Надо же было ему, старому дураку, выйти сегодня на работу. Сидел бы сейчас дома, а то мало ли что может случиться. Такому, как Степан, человека убить — раз плюнуть…
Но куда же они все-таки идут? Ага — вышли на торную дорогу. Повернули влево. Теперь понятно. Хмелев хочет вывести их к избе Копыловых со стороны леса, где нет окон. Правильно, конечно. Ну, а если сам Степан окажется во дворе? По своей нужде, например? Тогда он их встретит, как надо. Уложит одного за другим, как зайцев. Впрочем, два выстрела. Кто-то третий успеет убежать. Пока-то Степан перезарядит.
Они движутся цепочкой. Впереди Хмелев. За ним Филипп Иванович. Позади — Мих-Ник. На него почему-то напала странная разговорчивость. Словно всю жизнь молчал. Он идет и рассказывает:
— И еще один случай я знаю. Тоже с поджогом. Только там поджег сам продавец…
Один случай он уже рассказал, а это собирается второй. Сколько у него таких случаев? С десяток? Хмелев оборачивается:
— Разговоры кончайте.
Лес редеет. Посветлело. Впереди Филипп Иванович замечает что-то черное, большое. Да это и есть изба Копыловых. Филипп Иванович наклоняется поправить галоши. Теперь он оказывается позади. Так-то оно надежнее будет.
У крайних сосен все трое останавливаются. Прислушиваются. Шумит лес, но со стороны избы ни звука. Хмелев машет рукой: «Вперед».
Под ногами заплот. Снега намело вровень с верхним бревном. Даже перешагивать не надо. Левее что-то черное. Лежит кто-то? Нет, это помои вылили.
Во дворе они осматриваются. Поленница дров. Сарайчик. Пустая конура. Входная дверь в сени открыта.
— Сразу за мной, — шепчет Хмелев. — И не отставать.
Он кидается в сени. Одним прыжком у дверей. Распахивает их настежь. В глаза бьет острый яркий свет.
В избе пусто. Топится печь, постреливая еловыми дровами. На плите кипит чайник. Посреди избы на белом шнуре покачивается электрическая лампа.
— Он только что был здесь, — говорит Хмелев.
Все трое опять выходят во двор. Мих-Ник по лестнице взбирается на чердак. Хмелев осматривает сарайчик.
— Нате-ка вам фонарь, посмотрите за поленницей, — говорит он Филиппу Ивановичу.
Филипп Иванович берет фонарик и идет к поленнице. Ничего нет в ней такого. Мелко наколотые и хорошо уложенные дрова. Он направляет струю света влево, вправо. И вдруг свет останавливается между поленницей и уборной. Филипп Иванович видит два синих ствола, направленных ему в живот, и руку, которая держит ружье. Он даже различает грязный ноготь большого пальца.
Фонарик вываливается из рук Филиппа Ивановича и падает на снег. Лежит на снегу и освещает два валенка, подшитых автомобильной камерой. «Бежать. Бежать… Не успею. Ему только нажать, и все. Я так и думал — в живот».
— Подыми, — слышит он шепот. В лицо ему бьет крепкий запах водки. Филипп Иванович нагибается, трясущейся рукой ловит в снегу фонарик и гасит его.
— Ну, что? — окликает его Хмелев.
— Здесь никого нет, — выдавливает из себя Филипп Иванович. После этого они все трое возвращаются в избу.
— Может быть, он в подполье? — высказывает предположение Мих-Ник. — Я знаю случай…
Хмелев подымает крышку западни.
— Я сечас осмотрю, — сам вызывается Филипп Иванович.
— Осторожно, — предостерегает Хмелев.
— Семи смертям не бывать, одной не миновать, — смеется Филипп Иванович и смело спускается вниз. Он осматривает каждый уголок. Никого нет.
— Ушел, — говорит Хмелев.
65
Вечереет. Во дворе школы высокая раскидистая елка. На ней ледяные игрушки и гирлянды лампочек. Ветер слегка шевелит их, и они позванивают. Между двух сосен по красному стягу идут серебром буквы «С Новым годом!»
Егор у Тони. Он спрашивает:
— Пошто куришь?
— Не нравится?
— Не личит тебе.
— Конечно. Курить плохо. Я знаю. И я не буду… Это последний раз. Я письмо получила.
— Что за письмо?
— Из Березовки. От Бориса. Хочешь прочесть?
— Я не разберу. Ты сама прочти.
— А может не стоит читать? Я так скажу. С Фросей он развелся. Зовет к себе.
— Поедешь?
— Теперь поздно.
— Может, и не поздно…
Егор направляется к двери. Тоня ему вслед:
— Не уходи. Посиди со мной.
Егор возвращается так же молча. Садится на корточки около печки.
— Я подымлю малость?
— Подыми.
Егор оглядывает елку, которая стоит в углу. Не дожидаясь Нового года, она пустила мягкие светло-зеленые ростки. Тоня заботится о ней — каждый день подливает воды.
— Жива моя елка-то? — говорит Егор.
— А как же…
Егор думает о чем-то, хмурится, затем говорит:
— Антонина Петровна, ты мне справку напишешь?
— Какую?
— А такую, что я семь классов закончил.
Тоня удивлена.
— Но ведь ты не окончил.
— А мне надо. Хочу в Асино, в школу механизаторов. На шофера задумал учиться.
— А лошади?
— Лошади что… Они теперь не в чести. Напишешь?
— Такие справки пишу не я, а директор. Но и он не напишет.