Страница 56 из 81
— Куды разогнался, ваша ученая благородь? — разлепил губы мужичок. Лицо его, смахивающее на физиономию полукровки, когда горский образ портит нос картошкой, скривилось в подобии улыбки.
— Что ты хочешь, добрый человек? — спросил у него Петр. Он сразу внутренне расслабился, уверенный в том, что вокруг нет ни одного абрека или другого злого существа.
Охотник переступил поршнями, бросил пружок на обочину и снова посмотрел на Петра.
— Ты часом бузы из Моздока не прихватил? — спросил он.
— И чихирь найдется, и медицинский спирт, — уверенный в том, что отшельник зазря останавливать не стал бы, похлопал по сакве казак. — Что будешь пить?
— А чего не жалко, — открыто заулыбался охотник, подошел вплотную к пролетке. — Я тут недалече кобылкой орудовал, а потом пружок приготовил, чтобы птицу посидеть, да кабан в котлубани начал натирать свой калган. Фазаны и прыснули в разные стороны.
— На фазанов охотился? — доставая деревянную флягу со спиртом и походную чапуру, переспросил Петр. — А немирных чеченов, часом, не замечал?
— Как без них, они за русскими обозами как нитка за иголкой, — принимая кружку, признался охотник. — Надысь по утреннему туманцу сапетку приготовил и пошел на кригу — каюк у меня протекать надумал — гляжу, карги по течению плывут, одна за другой. Да не как нибудь, а то в обгон пойдут, то отстанут.
— Это были не топляки, а абреки, — плеская спирту и себе, догадался Петр.
— Они самые, — охотник разом осушил чапуру, крякнув, приткнул рукав байгуша к расшлепанному носу. — Ну я подсошки расставил, положил на них ружье, затем натруску порошка на полку насыпал и взвел курок. Думаю, ежели в мою сторону завернут, мне деваться будет некуда, потому как прятаться я опоздал. У них чутье что у бирюков–двухлеток.
— Завернули?
Казак налил спирта в кружку во второй раз, терпеливо принялся ждать, когда охотник выпьет свою порцию и расскажет главное, из–за чего остановил двуколку.
— Пронесло, они до самого поворота гуськом проплыли, а перед Наурской попрятались в куширях. Видать, разведчики были, — мужичок взял новую порцию спирта, договорил. — Слух как раз прошел, что в Червленую провиант с обмундированием будут перебрасывать.
Петр прислушался к грубому говору близкого Терека, покосился на купленную еще вчера коробку с патронами. Впереди тявкнула молодая лисица, наверное, она вела на водопой своих лисят, сбоку послышалось поросячье повизгивание. Наполненный звуками лес жил своей жизнью, не торопясь раскрывать свои тайны. Как и в первый раз, охотник одним махом осушил чапуру, достал из потрепанной сумки вяленную рыбину со светящимися от жира боками. На предложенную Петром закуску из магазинных продуктов не посмотрел.
— Я вот что скажу, до самой Червленой можешь ехать без опаски, — передохнув, сказал он. — Но за Червленой одному тебе ходу нет.
— Засада? — нахмурился Петр.
— Да не простая, а навроде кочевая — то в одних куширях объявится, то в других возникнет. Казаки вместе с русскими войсками отправились по горным углам усмирять немирных чеченов, а на кордонах остались одни малолетки. Вот абреки из правобережных аулов и повадились в те места, в которых дать отпору стало некому.
— Зазря русский царь делает горцам послабление, — не замечая, что начинает рассуждать как присланный на Кавказ москальский офицер, с неудовольствием покачал головой Петр. Он вспомнил сумятицу в оставленной позади Наурской станице. — Про Мусу Дарганова, главаря банды разбойников, слыхал что–нибудь?
— Как раз этот Муса и держит весь отрезок пути почти до границы с дагестанскими горными аулами, — последовал исчерпывающий ответ охотника. — Абрек перестал признавать все местные законы, лютует как покалеченный бирюк.
— Он и есть обрубок от настоящего человека. Дал бы Господь с ним расквитаться…
До станицы Червленной Петр добрался лишь под вечер, несмотря на то, что сменные скакуны в час делали по шесть верст с гаком. Промчавшись по главной улице и остановившись на центральной площади, он вдруг с удивлением обнаружил, что и здесь вокруг царит пустота. Эта странность щекотала нервы похуже толпы немытых солдат с вонючими цигарками в Наурской. Патруль из нескольких служивых был выставлен лишь на въезде, возле магазина подсели на лавочки к местным скурехам двое пехотных офицеров. Вот и весь войсковой гарнизон. Как и в оставшихся позади населенных пунктах, мужское население станицы либо находилось в походе, либо несло службу на кордонах. Оценив обстановку и поняв, что попутчиков до Стодеревской вряд ли сыскать, а провожатых станичники выделят только утром, казак решил продолжать путь в одиночку. Он понадеялся на то, что ближе к вечеру абреки оставят свои засады, посчитав, что ночью в дорогу может отправиться только умалишенный. Сменив лошадей прямо на площади, Петр сбил свою студенческую фуражку на затылок и засвистел так, что у женихавшихся возле магазина скурех с офицерами заложило уши. Конь всхрапнул и с места понес в бешенный карьер.
— Куды ты, ч-черт, — донесся из–за спины звонкий девичий голос. — Не знаешь, что–ль, абреки там!
Но теперь казака вряд ли бы кто остановил, пролетка вынеслась за околицу, помчалась через луг к темной стене леса. И чем ближе она к ней подкатывала, тем спокойнее становилось на душе у возницы, будто с проломом зубчатого забора с треском отдерется от тела множество успевших накопиться грехов. Петр взмахнул кнутовищем и еще раз огрел вдоль спины выкатившего глазные яблоки скакуна, позади заекали селезенками два запасных коня. В груди у него разгорался дикий азарт, ведомый только людям, свободным от рождения. По лицу захлестали ветки, за одежду уцепились колючки, они вырывали материю клоками, норовя расцарапать и тело. Петр нахлобучил фуражку на уши, как умел закрылся локтями, и все равно получал ударов столько, что их хватило бы на целый казачий отряд.
Наконец лес кончился, казак облегченно перевел дыхание — одна преграда осталась позади. Коляска стрелой помчалась к желтым зарослям камыша с коричневыми махалками. Возницу и его коней с ног до головы обсыпали тучи семян, твердые крупушки застрочили картечью по передку, по кожаным бокам двуколки. И в этот момент раздался оглушительный выстрел. Фуражка у Петра подпрыгнула над головой, успев оцарапать лоб околышем, и пропала за опущенным задником пролетки. Не осознав до конца, что произошло, студент инстиктивно поджал ноги под себя и стукнулся ягодицами о ходившее ходуном днище. Еще несколько выстрелов просвистели над облучком, превратив в лохмотья кожу на спинке сидения. Видимо стрелявшие не хотели убивать коней, метясь лишь в седока. Петр схватил приткнутую в угол пролетки винтовку, не целясь, послал пулю в камышовый сухостой, затем разрядил туда же и пистолет. На некоторое время наступила тишина, нарушаемая лишь скрежетом по обшивке пустотелого тростника. Казак спешно загонял в патронник очередной патрон, он со злорадством думал о том, что обязан убить хотя бы одного разбойника, иначе душа останется неотомщенной. Он успел зарядить винтовку и сделать выстрел в то место, в котором прятались разбойники. Новый залп сразу из нескольких ружей стегнул будто шрапнелью по бортам двуколки, жеребец взметнулся вверх и с размаха грохнулся на дорогу, ломая оглобли и обрывая постромки. Визг смертельно раненного животного огласил пространство. Бежавшие следом два других коня с разбега врезались в задник коляски, они захрипели от страха и боли, морды на мгновение зависли над возницей, прижатым скоростью к передку. Каким–то чудом Петру удалось схватить одного из них за сбрую и повиснуть на ней, не давая возможности коню убежать. Вторая лошадь рванулась в сторону, она порвала поводок и, едва не опрокинув экипаж, ринулась в заросли. Казак притянул к себе конскую голову, уцепился пальцами за уздечку, ногтями другой руки одновременно впиваясь в лошадиный храп:
— Тихо, тихо… — горячо задышал он в ухо жеребца. — Не шали, а то ноздри наизнанку выверну…
Лошадь дрожала всем корпусом, из груди у нее вырывалось запальное дыхание, но сильная боль в ноздрях заставляла подгибаться ее передние ноги. Воспользовавшись этим, Петр свободной рукой обхватил конскую холку, приник к ней телом: