Страница 37 из 81
— Почему не сможешь? — со слабым шведским акцентом поинтересовалась у него девушка.
Она стояла перед ним в форменном коричневом платьице немного ниже колен, с кружевными воротничком и нарукавничками, в чулках коричневого цвета с белыми носочками поверх них и в коричневых ботинках на толстой подошве. Светлые волосы были аккуратно подстрижены и уложены в простенькую прическу, на худощавом бледноватом лице играл задорный румянец, который гармонировал с полноватыми розовыми губами. В широко расставленных голубых глазах с длинными темноватыми ресницами над ними отражалось заботливое внимание к собеседнику.
— Почему, Захар? У тебя появилось какое–то дело? — чуть качнувшись вперед, повторила вопрос девушка.
— Я должен заскочить к товарищу и обменяться с ним конспектами на завтрашнюю лекцию, — не поднимая взора, соврал Захар.
— Ты плохо знаешь предмет?
— Это ему нужна моя помощь, чтобы он получше усвоил урок.
— Если парень лентяй или лоботряс, то учить его бесполезно.
— Я знаю, Ингрид, но я уже пообещал.
— Хорошо, я уважаю твою позицию, — немного подумав, согласилась подружка.
И пошла домой. Проводив ее задумчивым взглядом, Захар тоже засобирался в общежитие.
Последний месяц весны близился к завершению, вместе с ним надвигалась пора расставания с учебой, на долгих шесть лет заковавшая студентов всех мастей в самые крепкие в мире кандалы — бумажные. Корпуса университета, в котором учился Захар Дарганов, расположились сразу за Михайловским замком, воздвигнутым недалеко от Летнего сада. Сам замок через площадь теперь представлял из себя народное достояние, он был со шпилями на центральных башнях, со сдвоенной колоннадой у главного входа и с государственным флагом над ней. Из него до последнего момента правил страной император Павел Первый, тайный член масонской ложи. Тот самый, который не прочь был променять всю Российскую империю на мундир лейтенанта прусской армии и которого придушили в его покоях его же приближенные, приверженцы старинного уклада жизни на Руси, осатаневшие от иноземных выходок самодержца. Они не переводились, эти патриоты, со времен Ивана Грозного вводившие то опричнину против своего же народа, то устраивавшие стрелецкие бунты и подбивавшие Алексея, сына Петра Великого, на измену батюшке. То грозившие Екатерине Второй заговором теперь против нее самой, какой она в начале своей карьеры учинила законному своему мужу Петру Федоровичу.
Зато в университетских корпусах было посветлее, нежели в трехэтажном дворце. В коридорах с полукруглыми потолками светились газовые рожки, в аудиториях по стенам теплились медные канделябры со множеством фигурных разветвлений. И когда пасмурная «водьская» погода нудной моросью затопляла город, построенный на болотах и на костях подневольных людей, в залах вместе с канделябрами и рожками вспыхивали ажурные под потолками хрустальные люстры, величием и помпезностью не уступающие михайловским из императорских покоев. И тогда казалось, что несмотря на вечно дождливые за окнами пейзажи, на занудливость учения и на постоянную у студентов нехватку карманных денег, весь мир вокруг светился радостью и сочился благостью.
А лишних денег Захару и правда никогда не хватало, хотя столица поражала дешевизной своих товаров каждого посетившего ее. Курица тянула на пять копеек, за рубль можно было купить почти полтора пуда телятины, а лучшая квартира из восьми или десяти комнат в лучшем районе города стоила не дороже двадцати рублей в месяц. Да что далеко ходить, когда дворец графов Воронцовых — Дашковых или Румянцевых, не уступавших архитектурным величием Шереметевскому на Фонтанке или Потемкинскому «Конногвардейскому дому» на Воскресенском проспекте, больше известному как Таврический, весь можно было снять в наймы за три с половиной — четыре тысячи рублей, пока их владельцы разъезжали по европам. В таком примерно доме, только недалеко от Большого театра, воздвигнутого на правой стороне Николаевского канала, рядом с Матросской церковью, жила студентка последнего курса исторического факультета университета шведская девушка Ингрид Свендгрен, будущая невеста Захара. Родители ее, подданные шведского короля Жана Батиста Бернадота, родоначальника династии Бернадот, занимали в том дворце комнаты, они происходили из древнего рыцарского рода, берущего начало еще из германских племен, когда те населяли территорию Швеции. На острове Святого Духа близ Стокгольма, столицы объединенного с Норвегией королевства, у них был построен родовой замок.
Майский теплый день давно перевалил на вторую свою половину. Разговор, произошедший у Захара с невестой накануне дуэли, заставил его с большим вниманием оглянуться на события последних дней. И теперь, сидя в своей комнате в общежитии для иногородних студентов, он думал о том, что сегодняшним вечером может все и закончиться. И учеба, и дружба с любимой девушкой из хорошей семьи, обещавшая плавно перейти в счастливое супружество, и, что самое страшное, может оборваться сама жизнь, едва приоткрывшая завесу над своими бесчисленными прелестями. Но отступать уже было некуда. Захар Дарганов, потомок терских казаков, не допустил бы еще одного повода посмеяться над собой, хотя отказаться от поединка можно было с легкостью необыкновенной. Дело в том, что среди студентов дуэли считались экзотической редкостью, а если они происходили, то им придавали значение не более как глупому ребячеству, перешагнувшему чувство меры и благоразумия. Они лишь приносили хлопоты, связанные с отчислением драчунов из стен альма матер и пожизненным запретом переступать порог любого учебного заведения. Но дело было сделано, поворота назад не предвиделось, тем более, что оба дуэлянта успели поучаствовать в настоящих военных кампаниях. Захар на малой родине в стычках с немирными чеченцами и дагестанцами, а его соперник в усмирении очередного восстания поляков, не хотевших мириться с Российским имперским диктатом.
Стреляться нужно было на Аничковой слободе, там, где стоял дом Разумовского с церковью за ним, больше известный как дворец Аничкова. За службами разместился небольшой сквер с тополями и другими деревьями, с узкими аллеями с кустарником по бокам. Напротив был переброшен первый в городе мост через Неву. Место это находилось в центре, рядом с шумным Невским проспектом. Но именно этот сквер считался любимым местом дуэлей как для оскорбленных, так и для оскорбителей из горожан разных чинов и сословий. Правда, противники все–же предпочитали чаще выезжать на неброскую природу за городом, но если поединки случались в сквере, то несмотря на обещанные императором наказания, в его не укрытом от посторонних глаз местоположении дуэлянты находили ту самую жуткую усладу, позволявшую им принимать смерть как бы на виду. Захар взглянул на часы на стене с маятником ввиде двух амуров, заигравшихся друг с другом, скоро они должны были отбить время. Встав со стула, он принялся мерить комнатку нервными шагами, но ничего стоящего на ум не шло. В голове творилось невообразимое, за несколько часов он так и не отыскал предлога, чтобы ссору с однокашником уладить миром. Мысли перебивал образ противника с холодным грубым лицом, будто вырубленным из камня. Немигающие глаза его как бы промерзли насквозь. Захар понял, что судьба свела его с человеком в футляре, он пожалел о потерянном на раздумья времени, лучше бы перебрал письма от матери, написанные по французски. Все на душе стало бы теплее. И когда раздался стук в дверь, он с облегчением пошел открывать. На пороге вырос его секундант, представлявший из себя лучшего друга за все время учебы в университете.
— Ты переодеваться не будешь? — спросил друг, которого звали Антоном.
— Зачем? — не понял Захар.
— Надел бы черкеску, глядишь, противник заволновался бы и совершил какую–нибудь ошибку.
— Еще чего, перед каждым хлыщем выставлять на показ нашу славную форму.
— Ну, тебе видней.
Они сбежали по мраморным ступенькам к выходу из здания, поймали извозчика с пролеткой и поехали в сторону Аничкова моста. Поджарая лошадь вынесла коляску на Невский проспект и зацокала подковами по булыжной мостовой. Вечерело, сквозь чугунные решетки заграждения вода в Неве отливала расплавленным серебром, сбоку проспекта, по широкому тротуару, обсаженному деревьями, уже потянулись вереницы отдыхающих. Женщины были в длинных платьях с высокими прическами и со шляпками с цветами на них, кокетливо сдвинутыми на бок, в руках они покручивали зонтики и лорнеты на коротких деревянных ручках. Мужчины щеголяли в высоких цилиндрах, во фраках с фалдами ниже подколенок и с галстуками бабочками под накрахмаленными воротничками белых рубашек. Высший свет Санкт — Петербурга, среди которого пошаливали небольшие группки студентов с полными карманами семечек, готовился совершить вечерний променад с соблюдением обязательных субординаций. Важные поклоны и долгие остановки с обсуждением пород домашних животных, семенивших впереди хозяев на длинных поводках и с бантами на шеях, были привычны, как ряды столов в студенческой аудитории. Даже те интимные моменты, как, например, кто как к кому относится, равно, как кто из столичной знати поднялся по служебной лестнице, а кто упал в глазах императора Российской империи, а вместе с ним и всей империи, не являлись здесь секретом. Но вид праздной публики, прельщавший Захара имперской независимостью, невиданной им ранее, теперь вызывал раздражение. Хотелось объехать другой дорогой пахнущую французскими духами толпу из сытых и богатых людей и поскорее встретиться лицом к лицу с опасностью, поджидавшей его в сквере. Там, позади шикарного дворца Разумовского, здорово смахивающего на открыточный дворец в Париже, построенный на Елисейских Полях Екатериной Медичи, таилось сразу все — и настоящее, и будущее.