Страница 23 из 81
Она успела сделать несколько шагов голыми ступнями по жесткой траве, и вдруг краем глаза заметила, что ее жених стал заваливаться на бок. Кавалер как–то неловко взмахнул руками и рухнул на землю, не выпуская из пальцев тускло блестевшего эфеса.
Сильвия удивленно прикусила пухленькую губу:
— Странно, только что этот бабник демонстрировал передо мной свою мужскую удаль и боялся, что я стану ему обузой, — пробормотала она. — А теперь я сама не знаю, что с ним делать.
Она растерянно осмотрелась вокруг, заметила, что из глубины двора к ней торопится толстый человечек. Он оказался единственным свидетелем случившегося и это был хозяин постоялого двора.
— Мадемуазель, вашего месье надо немедленно отвезти к доктору, — еще издали закричал он.
— Вот как! — Сильвия воткнула руки в бока. — И на чем вы прикажете его туда доставить?
— У него имеются прекрасные лошади, которых я поместил в конюшню.
Девушка немного подумала и облегченно встрепенулась:
— Вы правы, у месье Буало должны быть и деньги, на которые можно купить хорошую коляску, — как бы приходя к окончательному решению, она добавила. — На ней я отвезу его домой и доеду сама. Будем считать, что на этом опасное путешествие благополучно завершилось…
Глава пятая
Прошло полтора месяца с того дня, когда абреки захватили Петрашку, младшего из братьев Даргановых, в просторном доме станичного атамана, сотника Даргана, поселилась все возрастающая тревога. Никаких вестей ни от похитителей, ни от похищенного не было, словно ничего не произошло, и это обстоятельство казалось самым страшным. Если бы был известен размер выкупа, было бы намного легче — Дарган с Софьюшкой за сына не посчитались бы ни с чем, даже с обнаруженным случайно бриллиантом со всеми к нему сокровищами, имевшимися дома. Мужчины не могли смотреть в глаза женщинам, а те не знали, куда девать себя от бессилия. Несколько раз вместе с русскими солдатами сотник с сыновьями посещал чеченские аулы на левом берегу Терека и возвращался оттуда подавленным еще больше. Ответ был один — похищенного казака никто в глаза не видел, а Муса ушел в горы с отрядами имама Шамиля. Ощущались и последствия набега, во время которого глава семьи порубил всех до единого плененных казаками разбойников, теперь даже мирные горцы старались объезжать усадьбу Даргановых стороной. Назревал новый конфликт, казаки выставили по периметру станицы дополнительные посты, связав их верховыми вестовыми, у подворья сотника дневал и ночевал казачий патруль. Сам Дарган тоже не мог простить себе мимолетной слабости, терзаясь тем, что если бы не уничтожил взятых в полон абреков, то давно обменял бы их на младшего сына, и Петрашка бы уже уехал продолжать учебу в Москве.
Но жизнь в доме, как и снаружи его, продолжала катиться своим чередом, пришла пора Захару одному отправляться на учебу. Он противился упрекам родителей, гнавших его в Санкт — Петербург, в первую очередь понуканиям матери, считая себя виновным в исчезновении брата. После приказа, поступившего от атамана Кавказского линейного войска, станица опустела едва не в половину — вместе с русскими полками часть казаков ушла в поход, в который войсковое начальство решило не брать Даргана со старшим сыном. Остальные станичники старательно несли службу на кордонах и в секретах. Набеги абреков не прекращались ни на один день, они даже усилились в связи с ослаблением военной силы по всей Кавказской линии от Кизляра до Моздока. Ко всем неурядицам добавился сезон дождей, принесший с собой промозглую погоду, окончательно испортивший настроение.
В один из вечеров вернувшийся с кордона Захарка поставил винтовку в угол, сбросив мокрую бурку на лавку, стряхнул с папахи воду и подсел к перебиравшему упряж отцу. За небольшой отрезок времени после исчезновения Петрашки он превратился в настоящего джигита с прожаренным солнцем, обветренным лицом, с потемневшими усами и отросшей светлой бородой. Он сутками не вылезал с казачьей заставы, удивляя всех своим упорством. Правая рука его постоянно ласкала рукоять кинжала, за поясом торчал пистолет и можно было не сомневаться, что оружием средний из сыновей овладел в полной мере. Вошедший следом за ним Панкрат молча прошел в свою комнату и там начал переодеваться в сухую одежду, размолвка между братьями еще не угасла, но службу они несли вместе. Заметив рядом с собой Захарку, Дарган поднял вверх здорово поседевшую голову:
— Снова о Петрашке никаких известий, сынок? — в первую очередь спросил он у него.
— На этот раз разведать кое–что удалось, — принимая из рук мамуки кружку горячего чая, ворохнул белокурыми кудряшками средний из братьев. — Взяли горного чечена, он встречался с нашим кровником Мусой.
— И что? — сотник поспешно отложил сбрую. — Про парня, говорю, спрашивали?
— Спрашивали, батяка, но абрек сказал, что в высокогорных аулах рабов из пленных русских с казаками и другими нациями достаточно, — студент отхлебнул из кружки. — В равнинных селениях тоже, но в них держать заложников опасно из–за частых проверок царскими патрулями.
— Это мы без него знаем, — перебил Дарган. — Ты скажи, по нашему делу хоть какая–нибудь зацепка объявилась?
— Горец утверждал, что в селении Цахтуры он сам видел похожего на меня заложника, тот казак принял мусульманскую веру и был приставлен чабаном к отаре.
— Им сбрехать, что воздухом подавиться. Цахтуры… я про этот аул что–то слышал, — сотник посмотрел на среднего сына. — А где находится то селение?
— За перевалом, на склоне горы со снежной вершиной, она от нас видна как на ладони, только со всех сторон окружена хребтами.
Дарган задумчиво огладил бороду, вытащил из кармана чинаровую трубку без табака, когда он волновался, то всегда тянулся к ней.
— Петрашка похож на тебя мало, младший копия мать, только глаза темные, — начал он рассуждать как бы с самим собой. — Но это если присмотреться, а издаля вы сыновья от одних родителей.
— Я на Панкратку тоже не смахиваю, он вообще почти русый, — пожал плечами Захарка — А секретчики с кордона нас всегда путают.
— Ежели папахи пониже надвинуть, то близнецами станете, — усмехнулся сотник. — Глазами с губами вас наделила мамука, а носами с подбородками я, только цвет глаз не голубой, а темный, как у предков со стороны вашей бабуки.
— Мамука рассказывала мне так–же.
— Но дело не в этом, если абрек видел Петрашку издаля, то мог заметить и вашу схожесть.
— Батяка, они с бандой проходили по склону горы, а тот казак как раз чабанил.
— А почему горец решил, что чабан казак?
— На нем была наша одежда.
— Вы того абрека в комендатуру спровадили?
Захарка повертел кружку в руках, поставив ее на лавку, отвернул голову:
— Ты же знаешь, с тех самых пор мы пленных не берем.
Из своей комнаты вышел Панкрат, присел по другую сторону от отца, Аленушка тут–же сунула ему тоже кружку с чаем:
— А ты что скажешь? — повернулся к нему Дарган.
— Надо идти выручать Петрашку, — спокойно отозвался хорунжий.
— Откуда известно, что это ваш брат?
— В том ауле не один казачий чабан, с недавних пор Шамиль сделал из него неприступную крепость с крупным гарнизоном, приказал пригнать заложников и обратить их в мусульманскую веру. Кто отказывался, тем перерезали горла, остальные согласились воевать против русских на его стороне.
— Вот почему про аул Цахтуры мало разговоров, и отчего Муса не требует с нас выкупа — с него самого шкуру давно спустили, — машинально трогая пальцами рукоятку кинжала, протянул сотник, поднял на сыновей подернувшиеся тревогой глаза. — Однажды я ходил по той тропе через перевал, когда на туретчину призывали, и тот аул среди гор наблюдал. Место дикое и уединенное. Если Петрашка там, то путь к нему не близкий и опасный, ко всему, он вряд ли станет принимать басурманскую веру. Но если Муса намекнул Шамилю, что за казачка можно запросить большой выкуп, то сын должен быть еще живой.
— Я тоже об этом подумал, — Панкрат взбунчил густой чуб. — Одна незадача, русские полки ушли в Турцию, а нам самим ту крепость не одолеть.