Страница 48 из 78
Громила вспотел и подустал кромсать меня кинжалом, хотя поначалу я видел в его глазах искреннее удовольствие от причиняемой другому боли. Таким типам нравилось чувствовать страдание и страх в глазах жертвы, но у меня бандит не вызывал ничего, кроме отвращения и жалости. Страха не было, страх смерти ушел давно, еще в Асаде. Сейчас осталось лишь острое сожаление о том, что все закончится так глупо, а виновные останутся не покараны. А еще опасения о дальнейшей судьбе Завета и возможных последствиях, если Лидия надумает воспользоваться им в корыстных целях.
Сознание опасно туманилось, меня начал донимать озноб, видно слишком много крови потерял. К счастью, громила решил сделать перерыв, он приспустил веревку, и я рухнул на каменный пол. Пока он накачивался дешевым виски, я скрючился и попытался подтянуть ноги, чтобы ослабить на них веревку.
Время замерло.
Он делает шаг в мою сторону и отшвыривает пустую бутылку, ее позвякивание разносится гулким эхо, чтобы утонуть в темной воде канала. Кинжал в правой руке опасен, и я дожидаюсь, когда он приблизится ко мне достаточно, чтобы одним резким движением подхватиться на ноги и протаранить его в живот, сминая и вдавливая не ожидавшего нападения громилу в стену. Он рычит от ярости и пытается ударить ножом, но связанными руками я выбиваю у него оружие, оно падает на пол. Бросаюсь за ним, группируясь и защищаясь от ударов озверевшего противника. Успеваю зажать в онемевших пальцах рукоять кинжала и нанести удар по его ноге, подрезав сухожилие. Громила вопит от боли и злости, но я понимаю, что проиграл, потому что веревка натягивается, я теряю равновесие, беспомощно повиснув на ней. Подельники громилы подоспевают вовремя, затянув канат и выведя меня из боя. Головорез хватает выпавший кинжал и начинает озверело кромсать меня, один из его ударов попадает в живот. Острая боль в правом боку пронзает меня, словно обжигающе горячая вода наполняет тело, я малодушно закрываю глаза, проваливаясь в темноту. Один из бандитов что-то вопит.
Время закончилось.
— Живым он нужен, придурок! — сквозь пелену боли пробивался голос отца Бульвайса. — Приведи его в чувство.
Не хочу открывать глаза. Не буду. Но меня заставили, опять облив водой и встряхнув оплеухой.
— Господин инквизитор, даю вам последний шанс.
— Идите… к демону в задницу… — я еле ворочал языком.
Он встряхнул у меня перед лицом письмом.
— В таком случае придется взяться за вашу подружку. Девицу Хризштайн.
Тревога пробилась сквозь отупение боли. Если они доберутся до Лидии, будет плохо, очень плохо.
— Вам это… не поможет. Она…под покровительством… вояга.
— А мне плевать. Или ты говоришь, где Завет, или я посылаю за ней своих ребят.
— Я… не знаю, где он, — выдохнул я, безнадежно понимая, что не смогу его остановить.
— Господин, давайте я его… — громила смотрел на меня с такой ненавистью, что я понял, что до утра не доживу.
— Он мне нужен живым. Эта стерва готова обменять его на Завет. Если она конечно вообще знает, где документ. Она знает, господин инквизитор?
Только не это! Лидия ведь не собирается в самом деле отдать его? Громила тыкнул в меня пальцем:
— До завтра может подохнуть…
Я скосил глаза вниз и увидел, что рана на правом боку глубокая, в ней хлюпала мерными толчками темная кровь.
— Ну так перевяжи его, не хочу рисковать!
Один из подельников оторвал от валяющейся на полу мантии кусок ткани, свернул его и грубо заткнул рану, унимая кровотечение. Кажется, задета печень.
Под утро у меня начался бред. Явь и кошмар воспоминаний сплелись в единое целое, и я снова увидел себя в Асаде. Видел горящие ненавистью глаза мятежников, их безумные измученные болезнью лица, чувствовал смрад горящих живой плотью костров и слышал леденящие душу крики и плач… Силуэт отца Бульвайса в моем сознании обрел лицо лидера мятежников, что стоял напротив меня в казематах захваченной тюрьмы. Он требовал, чтобы я отрекся от веры, чтобы признал преступления Святого Престола. В его перекошенном от ярости лице не было ни капли милосердия, но ему важно было заставить меня уступить. Жалкий безумец, он обвинял Святой Престол в гибели своей семьи во время эпидемии, в бездействии церковников, проклинал их и рыдал. Моя жалость к нему ярила его больше любого сопротивления, и я начал шептать молитву покаяния и прощения несчастной души, потерянной во мраке безумия.
— Прекрати! — заорал он. Зыбь кошмара дрогнула и расступилась, являя лицо отца Бульвайса…
— Говори, что задумала твоя полюбовница! Зачем она все рассказала воягу?!?
— Увы, я не его полюбовница, святой отец, — раздался насмешливый голос Лидии. Почему она преследует меня даже в предсмертном бреду, отчего не оставит в покое? Знакомый цветочный аромат ее духов перебил вонь горящей плоти, а ее слова звучали громче криков пытаемых, она неумолимо вытесняла кошмар, заменяя его на более страшную явь. Зачем она подставляется так глупо? Я застонал, однако следом услышал возмущенный вопль епископа:
— Да что же происходит? Объяснитесь, отец Бульвайс!
Я приоткрыл глаза и увидел смутные фигуры Лидии, епископа, городских стражников, что вязали головорезов, капитана Лунтико, угрожающе двинувшегося в сторону отца Бульвайса. Горько усмехнулся, понимая, что для меня уже все равно поздно, но по крайней мере преступники не уйдут от ответа. Лидия уставилась на меня, ее взгляд вдруг стал жестким и злым, она заорала:
— Он ранен! Скорей, помогите мне!
Попытался сказать ей, что она опоздала, но не смог выговорить ее дурацкую фамилию. Облик Лидии поплыл в мареве, я ощутил, как дрогнула перерезанная веревка. Лишившись опоры, рухнул беспомощно в ее объятия, и меня накрыла милосердная темнота.
Солнечный свет пробивался даже сквозь плотно сомкнутые веки. Кто-то бесцеремонно щелкнул меня по носу.
— Глаза открывайте, хватит уже изображать из себя спящего красавца! — этот голос будет преследовать меня даже после смерти. За что я так провинился, Единый? Почему ее пустили в больницу? Почему я не могу умереть спокойно?
Нехотя разлепил глаза, и разом пришло страшное осознание того, что я не в больнице и полностью раздет, а Лидия сидит на постели и разглядывает меня, склонив голову. Попытался подняться, но ее прохладная ладонь легла мне на лоб и легко удержала голову на подушке.
— Да лежите уже!
— Почему я не в больнице? Какого демона, почему раздет? Где Завет? — говорить было сложно, в горле пересохло, а страшная слабость не давала даже возможности подняться.
— Столько вопросов, господин инквизитор…
Она похоже и не думала мне отвечать, подтянула к себе поднос с остро пахнущей спиртовой настойкой, смочила в ней чистую тряпицу и принялась обрабатывать мои раны на лице. Всего лишь тонкая ткань накрывающей меня простыни отделяла мою наготу от Лидии, но ее это нисколько не смущало.
— Вы, господин инквизитор, невероятный болван. Я тоже хотела бы задать вам пару вопросов. Почему вы позволили себя схватить? Я ведь вас предупреждала на счет отца Бульвайса и кардинала. Зачем полезли геройствовать? Возись теперь с вами.
Я отвернул голову к стене, понимая, что ответов не получу, но Лидия недовольно придержала меня.
— Раздеты, потому что то искромсанное тряпье, что было на вас, годится только в помойку. Хотя знаете? — она улыбнулась. — В вашем похищении есть приятная малость. Эта дурацкая мантия так изгваздана, что ее даже на помойку выкинуть стыдно. Надеюсь, вы не скоро закажете себе новую…
Она бесцеремонно откинула простынь с моей груди.
— Прекратите!
— Что прекратить? — удивленно спросила Лидия, взяв новую тряпицу и смачивая ее в спирту.
— Это все бесполезно. Зачем вы меня мучаете? У меня задета печень, я все равно умру. Оставьте в покое и позовите отца Георга, мне надо его видеть, — я попытался натянуть ткань обратно, но она равнодушно отвела мою руку.