Страница 68 из 103
— Верно, есть. Так это от нас в сторону Гомеля вёрст пятьдесят. — Федул подошёл к коню Анисима, осмотрел его, огладил. — С барской конюшни конь-то.
— С барской. Янеком зовут. А я служу конюхом у барина. Вот и дал сынка отвезти.
— Дорого будет стоить это тебе.
Федул смотрел на Анисима, прищурив маленькие серые глаза, в которых засветилась хитринка.
— Всему своя плата, — с настороженностью ответил Анисим.
— Верно. Только коня жалко. Она, ворожея Ефросья, как увидит справного коня, враз себе забирает, и не поспоришь. Вот какое дело, Анисим. Поедешь ты к такой бабке?
— Поеду.
— Ну-ну. Однако потом пеняй на себя.
— А что делать-то?
— Э-э, все русские мужики недотёпы, — усмехнулся Федул. — Ты найми у меня лошадёнку Стрелку, вон стоит. Она неказистая, но шустрая. А за наем я на твоём коне лес повожу. Не убудет от него.
«Хитёр Федул, на мякине не проведёшь. Да благую сделку прочит. На королевском коне далеко не уедешь. А тут россиянину послужит», — подумал Анисим и сказал:
— Ты обо мне, словно брат, печёшься. Согласен я. А в какой деревне эта ворожея живёт?
— Так и деревня называется — Ворожеево. Там и живут лишь колдуны.
— Я и сам их роду, — отшутился Анисим. — Так ты пусти меня в зимник на день отдохнуть. А к ночи-то я уеду, авось к утру в Ворожеево...
— Леший, истинно леший, по ночам шастать! Давай, иди в зимник, а как смеркаться будет, чтоб ветром тебя сдуло.
Федул взял коня под узды и повёл под навес.
Днём Анисим и Ваня хорошо отдохнули в теплом зимнике, выспались. Когда проснулись, уже смерим лось. Перекусили. Пришёл Федул.
— Ну, ты не передумал коня оставить? Справный конь. А мы тебе и возок к Стрелке приготовили. Или жалко оставлять? Вдруг не верну?
— Ты, Федул, честный человек, и я хочу быть честным. — Анисим достал из-за пазухи кису, отсыпал из неё злотые и подал Федулу.
— Это тебе за Стрелку и возок. Мало ли что, вдруг не вернусь. Леший его знает, попутает — пропадёт лошадка. Да и конь-то барский...
Федул многое понял из сказанного Анисимом. Догадался, что Анисим не вернётся, что конь у него чужой и даже не барский. Он взял деньги и спрятал их.
— Ладно, Стрелка и возок стоят того, а теперь уезжай.
Уже стемнело, когда Анисим покинул вырубку. Знал он, что его ищут. Но в наступившую ночь от Бреста до Ворожеева никто не может добраться из тех, кого пошлют за ним в погоню. Лошадка Стрелка оказалась сноровистой, обжитый, тёплый возок был по ней — лёгкий на ходу, ей по силам. И она бежала всю дорогу лёгкой трусцой. Было тихо, безветренно, морозец едва давал себя знать. Анисим и Ваня сидели на облучке, прижавшись друг к другу, и бывалый воин рассказывал Ване, как он вместе с его батюшкой отбивали крымскую орду. Судьбе было угодно уберечь Анисима и Ваню от волков и татей, от воинов короля Сигизмунда, которые на четвёртый день отъезда обоза в Брест ринулись искать сына воеводы Шеина, для острастки числившегося в королевских заложниках, как и жена с дочерью.
И вот один заложник сбежал. Когда королю Сигизмунду доложили о том, он пришёл в гнев и потребовал найти тех, по чьей вине сбежал сын воеводы. Виновного в побеге Вани Шеина нашли. Сочли, что всё случилось упущением ротмистра Верницкого. Нашли виновного и в побеге Анисима. Им посчитали пана Влада Жмудя. Но поиски беглецов оказались безуспешны. Все считали, что Анисим и Ваня сбежали из Бреста, и ринулись искать их в сторону Минска.
Но беглецы удачно выбрались из Польши и прикатили на труженице Стрелке в Брянск. Теперь им оставалось вспоминать, как они двигались по Польше лишь по ночам, одолевая страх, пробирались на Русь. От Брянска к Москве Анисим и Ваня ехали днём. В пути они продавали иконки, тем и кормились. Они меняли их на каравай хлеба, кусок мяса, на бадью овса для Стрелки. Анисиму и Ване россияне не давали умереть с голоду. Крестьяне находили на обмен то десяток яиц, то кусок сала и лепёшки к нему.
Так и добрались путники до Москвы. Она распахнула перед ними ворота. Апрельским погожим днём, по последнему снегу Анисим и Ваня добрались до Рождественки, где Ваню встретила бабушка Елизавета, а Анисима — семеюшка Глафира и два отрока-сына. Все плакали от радости, да и было отчего.
Никто из россиян не знал судьбы русских пленных, взятых под Смоленском и в городе. Анисим первым делом подошёл к боярыне Елизавете и сказал:
— Матушка-боярыня, видел твоего сына Михаила Борисыча. Здравствует он.
— Согрелось моё сердце от твоих слов и оттого, что спас моего внука от польской неволи, — прижимая Ваню к себе, ответила Елизавета.
Анисим той порой поспешил обнять свою Глашу, потрепать по вихрам сыновей.
Глава двадцать пятая
ВСТРЕЧА В ИМЕНИИ ЛЬВА САПЕГИ
Шёл третий год страданий Михаила Шеина в польском плену. Но если бы это были только телесные страдания! Вытерпел бы всё. Нет, его тело не истязали. Ом много работал физически, и это шло ему во благо. По-прежнему его содержали в монастыре Святого Вален тина, и он валил лес, пилил, колол на дрова, на плахи. От этой работы в нём прорастала мощь тела, мускулы были словно камни. Он не знал усталости. Но от душевных страданий он не мог уйти-спрятаться. Ничего он не знал о своей незабвенной Маше, о дочери. Здоровы ли они? Как им удаётся хранить себя? Посильна ли им тяжесть заложничества? На все эти вопросы у Михаила не было ответа. А последний вопрос, который часто прорывался из души на волю, был самый болезненный. При той красоте, которую несла Мария, она могла смутить любого вельможу из окружения Льва Сапеги и даже самого канцлера Сапегу. Как ни старался Михаил запрятать поглубже эти мучительные раздумья о Маше, они вырывались наружу. И Шеин страдал от них и в келье и в лесу до такой степени, что ему хотелось волком выть.
В не меньшей степени его терзали думы о дочери Катерине. К ней уже пришла пора девичества. И помнил же Михаил её черты до самой маленькой родинки на лице. Катя, по его мнению, была очень красива, и кто бы ни глянул на её лицо, на стать, обязательно загорелся бы страстью сорвать этот нежный весенний цветок. Никакому отцу не пожелал бы Михаил подобного лиха — так переживать за любимую дочь. И никуда не денешься, приходилось сносить и эти страдания. Чуть легче было Михаилу, когда он думал о сыне Ване. Короткая фраза, сказанная Анисимом в замке короля в Варшаве, светила Михаилу лучезарной звездой надежды. Михаил верил Анисиму. Если он что-то задумает, обязательно исполнит, и Шеин надеялся, что Анисим и Ваня совершат побег из Варшавы. Но убежать из королевского дворца-замка — одно, а преодолеть сотни вёрст по враждебной державе — совсем другое. И он молился каждый день Господу Богу, чтобы они прошли через Польшу, молился даже тогда, когда они были в объятиях близких.
У Михаила было время помолиться Спасителю. Каждую весну и осень, когда не надо было заниматься заготовкой дров, он сидел за верстаком в иконописной и занимался тем, чему ещё в Смоленске научил его Анисим. Как он был благодарен своему стременному, что тот вдохнул в его грудь жажду творить добро! Да, именно так называл Михаил иконопись. Ведь он писал образы святых для того, чтобы люди молились им, обретали радость от моления, надежду на исполнение своих желаний, очищение от дел неправедных.
В иконописную Михаил попал случайно. Ещё в первые дни своего сидения в келье он стал писать на гладкой поверхности брёвен угольком из печи глаза святых, помня наказ Анисима о том, что в любом образе главное — это глаза, их выразительность, их воздействие на того, кто увидит святой лик. И Михаил добился того, что в глазах его святых отражалось его душевное состояние и они покоряли верующих. Такое понимание Михаил заметил у монаха, который приносил ему пищу.
Позже этот монах пришёл с покаянием к настоятелю Вацлаву и рассказал о том, что был опален божественной силой глаз, которые написал русский узник на стене.