Страница 82 из 103
Ворошилов, как обычно, поддержал генсека:
— Правильно.
Сталин продолжал:
— Это факт. И это опасная ошибка, ибо она, эта ошибка, имеет тенденцию послужить почвой для идеологии раскола в нашей партии. Вы должны признать эту ошибку, если вы против раскола. Может быть, форма нашего условия не нравится — я не настаиваю на букве. Но отгородиться от идеологии раскола абсолютно необходимо. То, что она сказала, это идеология раскола в нашей партии.
Первый нарком финансов СССР Григорий Сокольников, который, как и надеялся Ленин, ликвидировал гиперинфляцию, стабилизировал денежное обращение (да и всю экономику) и вернул стране крепкий рубль, вступился за его вдову:
— Сталин говорил о фразе Крупской на XIV съезде партии о стокгольмском съезде. Как вы хотите повернуть дело? Имеете вы здесь в виду нанести удар Надежде Константиновне Крупской или хотите положить конец всяким возможностям истолкования фразы о стокгольмском съезде в таком направлении, которое пошло бы по линии раскола.
— Нанести удар идее раскола, — объяснил Сталин.
Сокольников считал нападки на нее несправедливыми:
— Я могу удостоверить, что никогда никто из нас не слышал, чтобы Надежда Константиновна Крупская была сторонницей раскола, чтобы она понимала свою аналогию с стокгольмским съездом так, чтобы этим оправдать создание другой партии и так далее. Ничего этого не было. Зачем выдумывать несуществующие разногласия, достаточно существующих. Поэтому мы говорим, что готовы осудить идею второй партии. Но если вы хотите, чтобы мы удостоверили, что Крупская является сторонницей раскола, мы не можем этого сделать, потому что она не сторонница раскола…
Вдову вновь атаковал Емельян Ярославский:
— Имеются листовки, которые распространяются среди беспартийных. Вот такая листовка организации «Права трудящихся». В ней выставляется целый ряд требований. Вот эти требования: «Огласить в газетах речи оппозиционных вождей — Зиновьева, Лашевича, Троцкого, Крупской. Каменева и других». Вот, товарищи, существует же эта подпольная работа…
Ярославский приравнял вдову к вождям оппозиции — и это было очень опасное обвинение:
— Насчет того, что товарищ Крупская никогда не отстаивала идеи раскола. Товарищи, конечно, открыто товарищ Крупская никогда не говорила, что она сторонница раскола. Но, подписав платформу, она берет на себя ответственность за это. Изображая партию как две фракции, она санкционирует раскол. Поскольку товарищ Крупская подписала декларацию вместе с этими товарищами, с этой руководящей группой оппозиции, ответственность падает на нее. Потому что она пыталась сослаться на пример стокгольмского съезда в защиту своей позиции. Это неслыханная борьба в истории большевистской партии против ее решений. Владимир Ильич поставил бы в первый же день вопрос об исключении вас из Центрального комитета, если бы был жив Владимир Ильич…
Зиновьеву пришлось оправдываться:
— Теперь относительно истории с Надеждой Константиновной Крупской, будто она сеяла семена раскола. Совершенно ясно, что это нужно для того, чтобы натравить, терроризировать. Мы знаем, что семена раскола не бросаются и бросаться не могут Надеждой Константиновной Крупской потому, что вы все знаете Надежду Константиновну не меньше, чем мы…
От оппозиции требовали, что называется, официальных и письменных извинений и покаяний. Зиновьев соглашался лишь уточнить формулировки:
— Конечно, если аналогия со Стокгольмом кем-нибудь толкуется так, будто нынешние наши разногласия равнозначны или похожи на разногласия между меньшевиками и большевиками, против такого «толкования» мы готовы выступить в любой момент самым резким образом.
Алексей Рыков, который председательствовал на заседании, предложил формулу:
— Всякую параллель по аналогии или угрозу раскола по аналогии со стокгольмским съездом мы категорически отвергаем.
Троцкий поставил вопрос принципиально:
— Здесь есть разногласие, но разногласие не по существу, а о том, приписать или не приписать Надежде Константиновне Крупской то, что она дала сигнал к расколу или к угрозе раскола, в этом разногласие. Разногласие не в том, похоже ли теперешнее положение в партии на положение на стокгольмском съезде, не в том, допустимо или недопустимо играть этой аналогией в целях угрозы расколом, а в том, хотела или не хотела Надежда Константиновна сказать ту мысль, которую можно истолковать как угрозу раскола. Именно поэтому мы отказываемся сказать: «Надежда Константиновна хотела выдвинуть угрозу или перспективу раскола». Эту мысль, то есть перспективу раскола, мы отвергаем категорически.
Сталин стоял на своем:
— По-моему, вообще аналогию со стокгольмским съездом надо откинуть. Это неприемлемо. Другое дело, с какой целью это сказано. Я убежден, что Крупской было поручено сказать эту вещь на XIV съезде. Крупская это не зря сказала. Она хотела будто бы поправиться потом, после своей речи, но поправилась так, что хуже вышло. Аналогия со стокгольмским съездом теперь гуляет по рядам партии. Спрашивают то и дело, что это за стокгольмский съезд… Я не против того, чтобы не упоминать здесь Крупскую, но что она ошибалась, это правильно.
Молотов поддержал генсека:
— Лучше в таком случае сказать так: товарищ Крупская, по ее заявлению, не имела в виду того-то и того-то. Я, в частности, убежден, что она имела в виду на это намекнуть.
Рыков занял миролюбивую позицию:
— Я предлагаю имени Крупской не упоминать. Всем известно, кто это сказал. Если будет сказано, что оппозиция своим заявлением категорически отрицает всякую аналогию со стокгольмским съездом, этого достаточно.
Сталин был готов удовлетвориться короткой формулой:
— Предлагаю сказать в скобках: «Смотри речь т. Крупской на XIV съезде».
Лев Каменев возражал против нелепых обвинений в адрес Надежды Константиновны:
— Вы утверждаете, что ей была дана директива, она это обдумала и так далее, а я утверждаю, что ничего этого не было. Человек во время речи вспомнил о стокгольмском съезде и сказал. Тут просто недоразумение…
Но оппозиционеров, которых заставили много раз извиняться за слова Крупской, не желали слушать. Задача состояла не в том, чтобы объясниться и договориться, а в том, чтобы от них избавиться.
Крупская взяла слово:
— Товарищи, ряд товарищей просил меня выступить и выяснить, что я хотела сказать своим примером стокгольмского съезда. Тут целый ряд ораторов указывал на то, что я чуть ли не бросила обвинение теперешнему большинству в меньшевизме, что я этим хотела сказать, что в дальнейшем будет такая же борьба, как после стокгольмского съезда. Когда товарищ Бухарин в начале съезда обратился к большинству съезда с обращением, что вы, мол, большинство, и то, что постановите, то будет ленинизм, то я не могла не ответить на это, что какое бы большинство ни было на съезде, всякий член съезда обязан внимательно разбираться во всех вопросах и сообща искать решений.
Сталин возмутился ее словами. Инструктировал Молотова: «Переговоры с Крупской не только не уместны теперь, но и политически вредны. Крупская — раскольница (см. ее речь о “Стокгольме”). Ее и надо бить, как раскольницу. Нельзя строить в одно и то же время две противоположные установки — и на борьбу с раскольниками, и на мир с ними».
С каждым годом вдове Ленина становилось всё более очевидным, что надо молчать.
«Несколько раз видалась с Надеждой Константиновной, — вспоминала Александра Коллонтай. — Вспоминали Инессу Арманд, работу по женотделу. Сейчас женотделы выполняют другие задачи: не сосредотачиваются на “женских делах”, а втягивают женщин в общую работу. Но женские запросы в тени…
Надежда Константиновна рассказывала мне о своем детстве и о том, что Владимир Ильич любил, чтобы дочери Инессы часто заходили. Придут, а он спрашивает:
— Это вы начерно или начисто пришли?
Начерно, значит не надолго.
На ее полке стоят портреты Инессы и Владимира Ильича рядом:
— Это был верный друг — нам и партии.