Страница 64 из 103
Это была попытка под флагом заботы о здоровье вождя отрезать больного Ленина от всех источников информации, помешать ему участвовать во внутрипартийной борьбе и связываться с Троцким. А именно этого более всего желал Владимир Ильич.
Все дискуссии того времени — о внешней торговле, о принципах создания союзного государства — были для слабеющего Ленина поводом атаковать Сталина.
Двадцать первого декабря 1922 года Владимир Ильич (с разрешения профессора-невропатолога Отфрида Фёрстера) продиктовал Крупской записку, адресованную Троцкому, с просьбой продолжить совместные действия: «Как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением. Я предлагаю не останавливаться и продолжать наступление и для этого провести предложение поставить на партсъезде вопрос об укреплении внешней торговли и о мерах к улучшению ее проведения. Огласить это на фракции съезда Советов. Надеюсь, возражать не станете и не откажетесь сделать доклад на фракции».
Надежда Константиновна просила Троцкого позвонить и сообщить свое решение: согласен ли он с предложением Ленина? Лев Давидович, видя, что остальные члены политбюро — Сталин, Зиновьев и Каменев — злятся, не нашел ничего лучше, как показать им, что намерен играть по правилам. Позвонил Каменеву, пересказал ему записку Ленина и предложил обсудить это в ЦК. Каменев тотчас же сообщил Сталину, и тот пришел в бешенство: как мог Ленин организовать переписку с Троцким, когда ему это запрещено?
Из дневника лечащего врача. 22 декабря: «К вечеру Владимир Ильич стал нервничать, и ему дали бром, после чего успокоился».
Двадцать третьего декабря: «Ночью два раза была “змейка” в ноге, после чего нога перестала действовать. Когда Владимир Ильич проснулся, у него совершенно не было никаких движений ни в руке, ни в ноге… Владимир Ильич попросил разрешения продиктовать стенографистке в течение пяти минут, так как его волнует один вопрос и он боится, что не заснет. Это ему было разрешено, после чего Владимир Ильич значительно успокоился».
Он диктовал первую часть ставшего знаменитым «Письма к съезду». У этого письма есть своя сложная история.
В тот день Ленин принял еще одно решение. Лидия Фотиева рассказывала, что 22 декабря Владимир Ильич вызвал ее в шесть часов вечера и продиктовал следующее:
— Не забыть принять все меры и достать в случае, если паралич перейдет на речь, цианистый калий как меру гуманности и как подражание Лафаргам.
Французский коммунист Поль Лафарг, друг Карла Маркса, женился на его дочери Лауре. Они с женой решили, что в старости человек бесполезен для революции, и покончили с собой в 1911 году. После поразившего многих революционеров поступка Лафаргов Владимир Ильич сказал Крупской:
— Если не можешь больше для партии работать, надо посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги.
Ленин страшно боялся паралича. В мае 1922 года, после спазма сосудов, он в присутствии профессора Кожевникова произнес:
— Вот история, так будет кондрашка.
В начале зимы 1923 года Ленин поделился с Крамером и Кожевниковым:
— Мне много лет назад один крестьянин сказал: «А ты, Ильич, умрешь от кондрашки». На мой вопрос, почему он так думает, ответил: «Да шея у тебя больно короткая».
«Боясь снова лишиться речи и стать игрушкой в руках врачей, — считал Троцкий, — Ленин хотел остаться хозяином своей дальнейшей судьбы».
Но почему яд? У него было личное оружие. Дмитрий Ильич Ульянов как-то спросил брата:
— У тебя есть револьвер?
— Есть.
— А где?
Ленин порылся в письменном столе и вытащил черного цвета браунинг, без кобуры и давно не чищенный. Дмитрий Ильич взял его револьвер и привел в порядок. Владимир Ильич любил охотиться, но поскольку в армии он не служил, то привычки к личному оружию не имел. Стреляться? Это для офицеров.
Летом, когда отношения со Сталиным еще окончательно не ухудшились, Владимир Ильич именно его попросил достать яда. 30 мая 1922 года потребовал, чтобы к нему в Горки вызвали Сталина. Тот приехал вместе с Бухариным.
Мария Ильинична Ульянова подробно описала эту историю.
Сталин прошел в комнату больного, плотно прикрыв за собой дверь. Бухарин остался с сестрой вождя. Таинственно заметил:
— Я догадываюсь, зачем Владимир Ильич хочет видеть Сталина.
Через несколько минут Сталин вышел. Вместе с Бухариным они направились во двор к автомобилю. Мария Ильинична пошла их проводить. Они разговаривали друг с другом вполголоса. Сталин обернулся, увидел ее и сказал:
— Ей можно сказать, а Наде не надо.
Сталин поведал, что Владимир Ильич вызывал его для того, чтобы напомнить обещание, данное ранее: помочь ему вовремя уйти со сцены, если разобьет паралич.
— Теперь момент, о котором я вам раньше говорил, наступил. У меня паралич, и мне нужна ваша помощь.
Владимир Ильич просил Сталина привезти ему яда. И Сталин обещал. Но в разговоре с Бухариным и Ульяновой его взяло сомнение: не понял ли Владимир Ильич его согласие таким образом, что момент покончить счеты с жизнью наступил и надежды на выздоровление больше нет?
— Я обещал, чтобы его успокоить, — объяснил Сталин, — но если он в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? Выйдет как бы подтверждение безнадежности?
Втроем они решили, что Сталину следует еще раз зайти к Владимиру Ильичу и сказать: он переговорил с врачами, они заверили его, что положение совсем не так безнадежно, болезнь не неизлечима, так что с исполнением просьбы Владимира Ильича надо подождать…
Через десять лет, осенью 1932 года, на квартире у Горького, где руководители партии встречались с писателями, Бухарин вспомнил этот эпизод. Предложил Сталину:
— Расскажи, как Ленин просил у тебя яд, когда ему стало совсем плохо. Он считал, что бесцельно существование, при котором он точно заключен в склеротической камере для смертников — ни говорить, ни писать, ни действовать не может. Что тебе тогда сказал Ленин? Повтори то, что ты говорил на политбюро.
Сталин неохотно, но с достоинством сказал, откинувшись на спинку стула и расстегнув свой серый френч:
— Ильич понимал, что он умирает, и он действительно сказал мне — я не знаю, в шутку или серьезно, — чтобы я принес ему яд, потому что с этой просьбой он не может обратиться ни к Наде, ни к Марусе. «Вы самый жестокий член партии», — ленинские слова Сталин повторил с оттенком некоторой гордости.
Когда отношения с генсеком обострились, обратиться к нему со столь личным вопросом Ленин уже не мог. А генсек в те дни установил, что с Троцким по просьбе Ленина связывалась Крупская и передала ему продиктованную Владимиром Ильичом просьбу. Сталин не сдержался и обрушился на Надежду Константиновну с грубой бранью:
— Как вы посмели принять диктовку? Это запрещено!
— Я не буду говорить с вами в таком тоне! — возмутилась Крупская.
— Я вас заставлю! — вышел из себя Сталин.
Он категорически потребовал, чтобы Крупская не смела втягивать Ленина в политику. Угрожал напустить на нее партийную инквизицию — Центральную контрольную комиссию. В свойственной ему манере взялся объяснять Надежде Константиновне, как ей строить отношения с собственным мужем. Высказал еще и нечто личное, вовсе недопустимое в устах мужчины…
Никто не смел с ней разговаривать так оскорбительно. Она была потрясена.
Сестра Ленина, Мария Ильинична, в записках, найденных после ее смерти, вспоминала: «Разговор этот чрезвычайно взволновал Надежду Константиновну, нервы которой были натянуты до предела. Она была совершенно не похожа на себя, рыдала и прочее».
Такая болезненная реакция означала, что нервная система несчастной Надежды Константиновны была истощена. Она сама нуждалась в лечении и заботе.
Но, может быть, Сталин был прав по существу? И Ленина надо было намертво отрезать от всех дел?
Один из лечащих врачей, немецкий профессор Отфрид Фёрстер категорически против этого возражал: «Если бы Ленина заставили оставаться в бездеятельном состоянии, его лишили бы последней радости, которую он получил в своей жизни. Дальнейшим полным отстранением от всякой деятельности нельзя было задержать ход его болезни».