Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 60 из 67

Для западной публики эта сенсация — всего лишь одна из многих других, которые являются непременным блюдом в духовном меню западного общества. Но в Болгарии эта журналистская бомба, несомненно, произведет грандиозный эффект. Правда, я не уверен, что последствия этого взрыва не окажутся для меня фатальными.

Через два дня после публикации спускаюсь в подземный переход, где в определенные дни у меня происходят встречи с представителями Центра. Сегодня именно такой день, и я не хочу, чтобы там решили, будто я сбежал. Как и ожидалось, меня встречает все тот же знакомый тип.

— Что-то ты стал избегать меня, — замечает он, когда мы поднимаемся на поверхность.

— Такова игра.

— Будешь объясняться в другом месте. Тебе предписано немедленно вернуться в страну.

— Что значит «немедленно»?

— Немедленно значит немедленно.

— У меня остались неотложные дела.

— Будешь объясняться в другом месте. Дальше пойдешь один.

И сворачивает в первый же переулок.

Мысль о том, возвращаться или не возвращаться, уже давно, как назойливая муха, жужжит у меня в голове. Принятие решения откладывать больше нельзя. Хотя решение это не из разряда тех, которые связаны с планами относительно летнего отдыха. В сущности, вокруг меня все нормальные люди заняты именно этим вопросом, так как скоро весна, за ней — лето. Но я не отношусь к нормальным людям, поскольку моя профессия, как когда-то сказала Марта, не для нормальных людей.

Ничто не мешает мне остаться здесь. Именно это и пытается внушить мне Марта, которая, вполне успокоившись в отношении своего будущего, задумалась теперь о моем.

— Зачем тебе возвращаться в Болгарию? — спрашивает она. — Кого ты там оставил? Мать или отца?

— Я же говорил, что они давно умерли.

— Так, может, зазнобу?

— Не смейся.

— Оставайся со мной, будешь меня охранять.

— Для этого у тебя есть Черч.

— Да. Бедный песик. Все никак не может забыть хозяина.

Черч нашел удобное место в углу кухни, свернулся на коврике и спит. Но сон у него, видно, тревожный, потому что время от времени он всхлипывает.

— Не горюй, браток, — говорю ему. — Все там будем. Не удивлюсь, если когда-нибудь отправимся туда вместе.

Бульдог слегка помахивает коротким хвостом в знак того, что не возражает.

Дважды вижусь с Пешо. Он помогает Марте перевозить вещи из квартиры.

— Не правильнее ли было бы перевозить вещи в обратном направлении? — спрашиваю ее от нечего делать.

— Ни за что на свете не соглашусь там жить. Все в той квартире напоминает мне о Табакове. А я — не Черч.

— Пешо, — обращаюсь к водителю. — Если больше не увидимся, будем писать друг другу. И не связывайся больше ни с теми, ни с этими.

— Вы правы, товарищ начальник. Я тоже так думаю. Только, сами знаете — жизнь сложная штука.

Уверен, что он уже получил новое задание. На сей раз, вероятно, в моей прежней роли, но в его случае — при доброй Брунгильде.

А продолжения журналистского расследования, обещанного мне Вебером и анонсированного им в газете, все так и нет. Звоню журналисту, чтобы услышать: это, мол, не телефонный разговор, возникли, мол, кое-какие технические трудности, но все уладится, и, вообще, проявите, мол, побольше терпения и всего вам, дескать, самого лучшего.

Со служебной точки зрения меня здесь ничего больше не держит. Подозреваю, что меня ждет на родине, если я туда вернусь. Могу, конечно, и не возвращаться. Вот только задание мое в этом случае останется невыполненным. Ехать? Не ехать? Больше всего ненавижу минуты таких вот сомнений.

В настоящее время Марта, чтобы не стать жертвой мошенников, нуждается в добросовестном адвокате или нотариусе. Найти такого непросто. Особенно в свете последних событий, когда выяснилось, что нотариус вполне может оказаться человеком совсем другой специализации.



Поэтому связываю ее с Фурманом-сыном, у которого достаточно компетентных помощников, чтобы обратить большую квартиру в кучу радужных бумажек, а бумажки — в банковский вклад с достаточно высокими процентами, обеспечивающими хорошую ренту.

И вот наступает день прощания. Но о подобных сугубо интимных вещах вряд ли стоит слишком уж распространяться.

— У меня предчувствие, что мы больше не увидимся, — говорит она.

— Я не верю в предчувствия, — отвечаю. — Помни лучше то стихотворение.

— Помню. Хотя бы позвони, если надумаешь вернуться.

Бедная Марта. А может, — счастливая? Как знать. Ее будущее, по крайней мере в материальной части, обеспечено. И жизнь, наверное, потечет тихо и спокойно в уютном чистом домике. Третий возраст. Угасание страстей. Но зато какое спокойствие!

Страсти, страсти. Но не исключено, что прежде чем они совсем угаснут, Марта все-таки найдет себе какого-нибудь молодого повесу, который согласится на какое-то время принять участие в трате ее ренты, прежде чем оставить ее в грустной компании похрипывающего Черча и старого телевизора.

Существует и другая возможность, о которой мне вообще не хочется думать. Как-нибудь вечером, когда она будет возвращаться домой, ее подкараулят. Зажмут рот, чтобы все прошло тихо, втащат ее в собственный дом и, не теряя понапрасну времени, предложат показать, где у нее припрятаны ценности. Главное в подобной ситуации — не вызвать своими неосторожными словами раздражение или злобу, потому что у некоторых людей от этого могут сдать нервы и они, не моргнув глазом, выпустят в растерянное лицо хозяйки дома всю обойму.

Милая Марта. Будем надеяться, что удача, свалившаяся на нее в последние дни, будет сопутствовать ей и впредь. А что касается меня, то где гарантия, что, оставшись здесь, я сумею оградить ее от многочисленных опасностей, которые Судьба подбрасывает нам на каждом шагу.

Хорошо звучит. Особенно когда думаешь, что она и в самом деле намерена ждать. И когда питаешь иллюзии, что и в самом деле вернешься…

Я не из тех счастливчиков, которым будущее рисуется в розовом свете. Я всегда допускал наличие той или иной опасности, которая может возникнуть на моем пути в любой момент. Но я никогда не допускал, что наступит время, когда возвращение на Родину станет для меня таким же рискованным делом, как проникновение на вражескую территорию.

При худшем развитии событий меня арестуют прямо на границе. В лучшем же случае Манасиев даст мне несколько дней передышки и уже потом вызовет к себе.

На деле же события развиваются по некоему срединному варианту: задерживают меня прямо в Калотине, но везут не в полицию, а к полковнику.

На этот раз место встречи — где-то в районе Драгомана. Снова неприметный казарменный барак, но без собаки. Манасиев один. Сидит на койке и читает газету. Отрывает глаза от текста, небрежно кивает в знак приветствия и указывает на стул.

— Какие новости?

Даже «здравствуй» не сказал. Значит, сердит.

— Новости вам известны.

— Но не известны подробности.

— Главная подробность в том, что объект ликвидирован.

— Это и без того известно из газет… Погоди, почему «ликвидирован»?

— Это я вам говорю.

— Откуда ты знаешь?

— Он умер у меня на руках.

Полковник уже не так безразличен. В газетах пишут, что Табаков бежал, спасаясь от пожара, и с ним случился инфаркт.

Вкратце рассказываю о случае в «Эдельвейсе» и о последних минутах ТТ. Когда дохожу до эпизода с завещанием, Манасиев уже не пытается играть в безразличие.

— Где завещание?

Достаю бумагу и передаю ему.

— Но здесь только: «Я, ниже подписавшийся Тр…»

— Я ведь сказал, что именно в этот миг его хватил удар.

И чтобы направить его разочарование в другое русло, добавляю: