Страница 92 из 138
— …то, о чём ты просила, — заключил колдун. — Оно нагревается, когда рядом с пленниками оказывается носитель управляющего кольца. Одно прикосновение к стеклу активирует зеркало, второе переключает тебя на вид гостиной. Только дай мне слово: что бы ты в нём ни увидела, ты никогда не войдёшь в комнату пленников в одиночку. И постарайся больше не оставаться с Навинией один на один. Она только с виду хрупкая безобидная девочка.
Я не смотрела в его лицо — только на подарки, что он предлагал взять. Или подачки?
Пара вкусных галет, которые дают обиженной собачке, чтобы больше не выла под дверью…
— Если ты это из жалости, то не стоило, — спокойно заметила я, отвернувшись, не взяв ничего. — Я вполне могу обойтись и без этого.
Он не удивился, не возразил, не вздохнул. Просто сел на пол, рядом с моей постелью, и положил вещи, предназначенные мне, на подушку. Бульдог, немедленно расценив этот жест как приглашение на руки, шустро шмыгнул из-под стола на колени колдуна; и, пытаясь продолжить анализ рунных формул, я невольно переводила взгляд с книги на пальцы Лода, почесывавшие пса за смешным торчащим ухом.
Какое-то время мы молчали: он — изучая меня, я — не зная, как расценивать происходящее.
— А ты и правда снежинка, — в голосе колдуна звучала странная насмешливая нежность. — Маленькая, хладнокровная и колючая.
Я вздрогнула, но среагировать не успела — он уже продолжил, сменив тему:
— Иногда я почти жалею о тех спокойных деньках, что были у меня до всей этой истории. Прибавили вы мне проблем, дорогие гости… не только тем, что теперь я вынужден разыгрывать самую важную партию в жизни, — и мирно сложил ладони на морщинистой шкурке Бульдога. — Это не жалость, Снезжана. Я бы никогда не стал унижать тебя жалостью. И даже если я использовал тебя, это не отменяет ни того, что я могу желать тебе добра, ни того, что ты — мой союзник. Один из лучших, что у меня есть. И я хотел, чтобы ты стала им, даже когда ошейник ещё был на тебе.
Я замерла. Потом в замешательстве захлопнула книгу.
Это что ещё за биполярные отношения с американскими горками? Сначала спроваживать в другую башню и всем своим видом показывать, как ему докучает вынужденное общение с моей скромной персоной, а теперь…
А теперь — это.
Зачем он это делает? Зачем мне это говорит?..
— Мне казалось, у тебя теперь есть другой объект, — не удержавшись, колко заметила я. — Для союза и желания… добра.
Лод издал тихий короткий смешок:
— О, с Навинией у нас совсем другая игра, нежели была с тобой. Просто я привык использовать свои игрушки с максимальной пользой. И всегда получать от них лучшее, что они могут мне дать. — Он говорил сдержанно, но в словах скользнули какие-то лукавые нотки. — Посмотри на меня… пожалуйста.
Наверное, именно потрясение от того, что он прибавил последнее слово, заставило меня и правда поднять голову, наконец взглянув ему в глаза.
Теперь — тёплые.
— Я не лгу тебе. И никогда не хотел причинять тебе боль, — он снова говорил со мной ласково, почти нежно: словно мы вернулись в тот день, когда я лежала на его постели после побоев Артэйза. — Но если ты действительно собираешься вернуться домой… я не хочу послужить помехой этому.
— Помехой?
— Чем меньше вещей будет держать тебя в этом мире, тем лучше. И помехой может послужить даже простая дружеская привязанность. Особенно если в том мире жизнь тебя друзьями не баловала.
И тут меня осенило.
Льена. Глупая девчонка, влюбившаяся в того, кто был к ней добр. Конечно, Лод видит во мне её тень — и не хочет повторения истории. Пока речь шла о том, что вскоре мне сотрут память и отправят к светлым, моё отношение ничего не значило; но мы заключили сделку, которая изменила всё. И он решил надеть ледяную маску — чтобы, когда придёт время, вновь не стать тем, кого девочка из другого мира не сможет отпустить.
К чему тогда этот разговор, категорически не вписывающийся в подобный план? Из-за того, что я сказала вчера? Из-за моих слёз? Но это как нельзя лучше соответствовало его замыслу: заставить меня поверить, что я — кукла, которую использовали и выбросили. Ведь после такого ни о какой привязанности речь бы уже не шла.
Чему я могу верить? Этой маске — или предыдущей? Или изначальной: той, которую он сейчас приберегает для Навинии?
Я не знала.
— Не бойся. История с Льеной не повторится. — Слова, которые я в конце концов произнесла, звучали с твёрдостью обещания. — Даже если что-то помешает мне вернуться… я никогда не сделаю такой же глупости, как она.
Ведь я правда этого не сделаю. Я не убегу, потому что бежать мне некуда.
И уж точно никогда не скажу ему о том, что чувствую.
— Я верю тебе, — просто ответил Лод. — А тебя прошу верить мне. И больше не плакать… по крайней мере, из-за меня. — И, иронично улыбнувшись, протянул мне руку. — Сделка?
Я улыбнулась в ответ — и без лишних раздумий пожала его тёплую ладонь:
— Сделка.
Что ж, и в итоге я поверила той маске, которой хотела поверить. Хотя это определённо было не самым разумным решением.
Но вера — одна из тех штук, что с трудом поддаются доводам разума. Как и надежда.
И третье чувство, из которого русские затейники когда-то сделали имя: ещё более алогичное, чем первые два.
— Отлично. — Он разорвал рукопожатие — и, совестливо вздохнув, сдвинул Бульдога со своих коленей, заставив пса перекатиться на ковёр безропотным мячиком. — Как насчёт партии в скаук? В знак примирения.