Страница 101 из 119
— Оставить себе, как трофей.
— Убежал, — сказал Ахилл, и не вооружил свой взгляд, а если следовать классическому искусству:
— Глаз, — перегибом На Ту Сторону, где почивал:
— Их бин Распутин.
Он вернулся назад, рассмотрел, как с птичьего полета танцующий в последней смертельной схватке зал, и понял, что:
— Видит, как Коллонтай вонзила второй кинжал, в печень Василия, и протолкнула его дальше со словами:
— Прости, на шлагбауме Кремля в каракулевой шапке ты выглядел лучше.
— Врешь — не возьмешь! — неспешно рявкнул Василий Иванович, и потащил кинжал назад, Кали попыталась помешать ему, но получила удар тыльной стороной ладони в подбородок, упала и откатилась к эстраде. Но Василий не смог вытащить этот пенальти, ибо это был не простой острый клинок, а заостренная ножка от стула, а такие не только не берутся, но и:
— Не вынимаются: дерево столкнулось с ребрами, так это, как непослушный шар в снукере:
— Постучал, постучал по створкам лузы, да и упал вошедши, но не как пьяный из кабака:
— На снег, — а до самых печенок, как говорил Владимир Высоцкий, до самого — хотя и не гнилого — нутра и его величественного, как Вавилонская Башня, позвоночного столба, которая рухнула еще раньше, до этого всем памятного события:
— Гибели Василия Ивановича. — Зацепилась щепка за печенки, чуть-чуть не доплыл, упал под ноги танцующим в последнем танце бойцам.
Коллонтай увидела огромного, как тень Отца Гамлета Дроздовского в проеме, соединяющем зал и потустороннее для простых посетителей пространство. Она бросила кинжал, но Дрозд поймал его и отправил назад — прямо в ее луженое горло. Кали упала поперек Чапаева — своего любимого любовника. Хотя была замужем, или мечтала выйти за Дэна, который давно уже лежал в баре под ногами Фрая.
Далее, кто убивает Дроздовского?
В живых остались только:
— Фрай и Эспи — из Метрополя, и Камергерша. Из Ритца — Дроздовский. Из Коня: — Врангель, — и сам Распутин. Скорее всего, далее остаются только Врангель и Камергерша плюс Эспи. Но и ее ранили. Врангель стоит на коленях и держит ее голову:
— Убита, — говорит он.
— Кто убит? — спрашивает Камер, поднимая голову, и видит в открытое окно, что в город идет бронетанковая колонна Аги-Махно, и Леньки Пантелеева и Ники Ович. Елена и Котовский готовятся к последнему бою. Все еще сзади, почти у Волги, тачаночная дивизия Жены Париса, в которой с ней вместе Буди — конь, Вара — пулеметчик, Пархоменко — снайпер.
Глава 57
— У нас еще есть снаряды? — спросила Елена.
— Нет, — ответил Котовский. Он через восьмикратный бинокль смотрел на туман, за которым, по его мнению, враг готовился, — как он выразился:
— Преподнести нам сюрприз в виде Троянского Коня.
— Ты думаешь он существует на самом деле? — спросил Елена.
— У меня было видение.
— Когда?
— Как обычно: ночью.
— Это я приходила.
— Ты? Нет, это было не видение.
— А что это было?
— Чудное мгновенье.
— До пяти утра мгновений не бывает.
— Нет, было, было.
— Я тебе точно говорю: ни-че-го не было.
— Да? Откуда тогда дети?
— Вот из ит, дети?
— У меня будут дети, я чувствую.
— Если бы ты чувствовал, я бы тоже знала.
— Тем не менее, это факт: я знаю — ты нет.
— Я уверена, что не будет. И знаешь почему? За туманом танки.
— Серьезно? Если бы это были танки, или хотя бы броневики — я бы слышал.
— К сожалению, сегодня возможно только одно из двух: либо ты не видишь, либо не слышишь. А так как ты ничего не видишь даже через цейсовский бинокль, то и ничего не видишь естественно.
— Но что-то я все-таки должен видеть.
— Убери бинокль с глаз, ибо так у тебя идет систематический перелет.
— Да? — он опустил бинокль, и понял, что действительно: тишина что-то уж слишком напряженная.
— Я больше всего боюсь, что нас начнут атаковать белые.
— Так ты за белых?
— А ты?
— Волею судьбы я поставлен на этой стене, и буду ее защищать до победы или безвременной, так сказать:
— Утрате человеческих способностей.
— Почему?
— И знаешь почему? Не будет времени точно разобраться, где белые, где полосатые.
— Хорошо, тогда мы вместе не поддаемся ни на какие провокации, ты согласен?
— Думаю, да, но тогда и ты: делай, как я.
— Разумеется, но по-своему.
Заградотряд Аги и Махно не пошел, как хотелось им сзади, расположился по флангам, ибо Ника Ович сказала этим парламентерам из зада, как она выразилась:
— Иначе. — И повторила: — Иначе мы повернем оглобли в обратную сторона. А Ленька Пантелеев положил при этом правую ладонь на Кольт сорок пятого — левую на десятизарядный Маузер. Почему именно на десяти, а не как это принято в экстраординарных случаях:
— Сразу на двадцати.
— Я умею очень быстро перезаряжать обоймы, — ответил Ленька группе международных наблюдателей, которой представилась, наконец, разобравшись с туманной обстановкой на дымном поле боя Жена Париса. Она прибыла в расположение союзнических войск: танковой и броневиков дивизий с Пархоменко, одетым, как английский офицер. Сама же представились слегка распущенной сестрой королевы Маргаритой, или, как она представилась с улыбкой:
— Зовите мне просто Марго. — И добавила, обращаясь к Пархоменко:
— Сними их крупным планом. — Парик с киноаппаратом в мозолистых от постоянных упражнений со снайперской винтовкой лапах, и фотокамерой со вспышкой за спиной, попросил массовку, как он выразился:
— Побегать немного вокруг, чтобы рассеять дымный туман, скопившийся на Месте Встречи — не вовремя. И снял всю диспозицию. Никто и не пикнул в надежде на новые костюмы Адидас и Монтана, которые привезут в следующий раз наблюдатели, по их словам:
— Для доблестных штурмовиков Царицына.
— А сейчас, что? — спросил дотошный Ленька Пантелеев.
— Тушенка из китайцев, простите оговорилась, просто:
— Из Китая, сгущенка из этого, как его?
— Из Польши, что ли? — спросила Аги.
— Нет, из Польши хорошие кисло-сладкие яблоки, а это из этой, как ее?
— Не смотри на меня, я не знаю, — ответил Пархоменко.
— Из Белоруссии? — спросил тоже заинтересовавшийся Махно.
— Вот? Та не, вот Пархоменко — офицер ее Величества сказал уже, повтори, милый друг, а то я опять забыла эту связь с Джеймсом Куком.
— Я не знаю, — Парик от волнения даже сменил кинокамеру на простую — хотя и цветную — фотографию.
— А вот теперь вспомнила, — принцесса британская засмеялась, и добавила:
— Как в древности надо записывать: то сено, сё — солома.
— Так какой же будет ваш окончательный ответ? — уже с подозрением воскликнула Ника Ович.
— А вы не слышали?
— Нет, нет и нет, — раздались уже не шутку разволновавшиеся аборигены.
— Не-зна-ю.
— Вы переведите по-человечески, — взмолился сам Батька Махно, поняв, что может оказаться:
— Нажил трех-четырех жен, если не считать остальных, — а понять заветных слов Джеймса Кука не в состоянии. У некоторых даже мелькнула тоже заветная мысль:
— Неужели одного из парламентеров — представителей можно будет съесть? — Так сказать:
— Не знаю, не знаю, а товар-то на самом деле представлен прямо здесь лицом. И только еще волновала мысль:
— Кого? Его или ее? — Так сразу не скажешь, что лучше. Подумаешь одно, а может оказаться, что лучше бы было другое.
В конце концов, Маргарита и сама испугалась, что да, додумаются, как те доисторические аборигены времен Джеймса Кука, и съедят, не разобравшись до конца, что:
— На самом деле: не надо было. И. И, присев на корточки, нарисовала на песке два острова в океане, где:
— Да, друзья мои, тоже живут люди. Но, продолжала она, когда их спрашивали, возвращавшихся с рыбалки:
— Ты с какого острова, с первого, али со второго…
— Ну, как про номера интернационала, — вставил Пархоменко.