Страница 118 из 126
— Под палестинским знойным небом, в сирийских шумных городааах
Манипул римских топот мерный, да аппетит наш непомерный
Заставят дрогнуть дух врагаа.
Калиг задротов топот мерный, предупрежденье «Quos ego!»
Заставит дрогнуть дух врага.
В этом, собственно, и секрет непобедимости ранней Империи — УЖЕ есть та элита, которая лоббированием своих интересов как раз и обеспечивает последовательную неизменность имперской политики от императора к императору, но ЕЩЁ есть в товарных количествах и те дрессированные зомбики, которые свято верят во впаренные им идеалы и готовы терпеть тяготы и лишения, а то и жизнь отдать — ага, за священный Рим и его цивилизаторскую миссию.
— Сожжён в песках Ершалаима, водой Евфрата закалёоон,
В честь императора и Рима, на страх и ужас перегринам,
Шестой шагает легиоон!
Отжать нам бизнес перегринов в честь императора и Рима
Шестой подряжен легион.
Но это в конечном итоге и надорвёт империю, когда кончатся у неё бездумно растраченные зомбированные герои, вместо которых «римские бабы ещё нарожают», но не от них ведь нарожают, а от просёкших суть жизни умудрённых циников, страдать и гибнуть за чужие ништяки не желающих, а яблоко ведь от яблони далеко не падает. Типа, «когда стране нужны герои, звизда рожает дураков». Легковерные восторженные балбесы — ценнейший ресурс любой империи, но он трудновозобновим, если его такими темпами транжирить, а ведь каков народ, такова и его элита, не приученная считать потери и соразмерять с приростом — бабы ведь ещё нарожают. Но верно и обратное — какова элита, таков и её народ, и если сама элита цинична, да ещё и бравирует своим цинизмом напоказ, то кто ж будет верить во впариваемые той элитой заведомо брехливые идеалы? Вот так и рушатся могущественнейшие, казалось бы, империи…
— Magnus Res et magna Patria, per iram Aquila — cura!
Victoriosus Legio est, Victoriosus Leio est
Et vivat Res, et vivat Res.
Victoriosus Legio est, Victoriosus Leio est
Et vivat Res, et vivat Res.
Этот последний латинский куплет мы не переделывали, оставив его, как он и был. Хотя тут, сдаётся мне, сочинивший его студент-историк то ли схалтурил, то ли попутал, потому как — судя по схематично набросанному боевому пути легиона — имелся в виду Шестой Железный, в натуре отметившийся и в Дакии, и в Сирии с Иудеей, где он образцово-показательно усмирил очередную еврейскую бузу. А «Победоносным» был прозван не он, а Шестой Испанский, кроме Испании действовавший в Галлии и Британии. Этот — не единственный, кстати — случай двойных номеров в римской имперской армии — наследие как раз и породившей Империю распри между Антонием и Октавианом. Шестой Железный достался Антонию, и когда Октавиан разлаялся с ним окончательно, то в пику ему мобилизовал поселённых в Испании дембелей-ветеранов того Шестого и на их базе сформировал свой собственный Шестой — Испанский. Ну а потом, когда Антоний войну просрал, а его армия сдалась победителю — ведь не расформировывать же теперь легионы-двойники, верно? Так они и остались в имперской армии с дублирующими друг друга номерами, но с разными названиями-эпитетами, да и расквартировывали их обычно в разных и далеко отстоящих друг от друга провинциях, так что путаницы это в Империи не вызывало. Дакия и Иудея — это Шестой Железный.
Но пока у нас на дворе, хвала богам, лето сто девяносто первого года до нашей эры, и времени на то, чтобы не допустить такого безобразия у себя — ещё вагон. И пародия эта наша похабная на того «Орла Шестого легиона» — как раз наглядное напоминание о том, чего нам никак нельзя допустить в нашем турдетанском государстве. Хотя, если уж честно признаться, ни о чём таком мы и не думали, когда «Орла» похабили, а похабили — просто, чтоб поржать. И тут добрая половина юмора — именно в манере исполнения на официозно-торжественный лад а-ля Гость Будды. Это ж всё равно, что «Однажды, в студёную зимнюю пору» на мотив гимна совдеповского горланить — и незамысловато, и старо, но ведь хрен догорланишь до конца, не заржав при этом как сивый мерин. Вот и мы тут таким же примерно образом прикалываемся. Юлька — и та в конце концов в юмор въехала и прикололась, хотя в первый раз была жутко возмущена этим нашим «попранием святого», а теперь вот и обе гречанки хохочут, пока Велтур — нескладно, конечно, и без некоторых выдающих наше знание будущего подробностей — переводит им смысл песни на греческий. Типа, не знаем мы будущего ни хрена и не предвидим, просто два плюс два складывать умеем и тенденцию вычислять…
— Так вы, значит, считаете, что Рим овладеет даже Сирией и дойдёт до Евфрата? — поинтересовалась Аглея.
— Ну, дойти-то он, может быть, даже и ещё дальше дойдёт, — огорошил я её, имея в виду пик римской имперской экспансии, когда при Траяне захватили Месопотамию, а при Адриане даже к берегу Каспия вышли в Закавказье.
— Неужели как Александр?
— Думаю, что попытки будут, — ага, в реале Красс Тот Самый обломится, Цезарь Тот Самый готовиться будет и как раз из-за этого с царскими амбициями переборщит, что его и сгубит, да Антонин Каракалла уже после Траяна с Адрианом — ну, того тоже грохнут превентивно в процессе подготовки, — Но вряд ли они будут настолько же удачными — слишком много будет забот дома, которых не было у Александра. Ведь все земли вокруг Внутреннего моря в руках будут, а не одна только маленькая Македония…
— Вместе с Элладой она не так уж и мала, — возразила Хития, — Добрая половина полисов спала и видела, как бы им из-под этой македонской гегемонии выскользнуть, а Лакедемон и вовсе оставался непокорным ни Филиппу, ни Александру…
— И какое войско мог выставить тот Лакедемон, давно уже лишившийся даже Мессении? — хмыкнул я, — Сколько там оставалось тех спартиатов?
— Маловато, конечно, — признала спартанка, — Алчность немногих, порождённая богатой добычей Пелопоннесской войны, погубила Спарту и её народ.
— Ты считаешь, что всему виной алчность?
— А разве нет? Хорошо ли это, когда вся земля, принадлежавшая при Ликурге десяти тысячам семей, стала принадлежать всего лишь сотне скупивших её?
— Так разве в алчности дело? Что, если не та же самая алчность, привело ваших дорийских предков в Лакедемон? Получается, тогда она не губила страну, а создавала её?
— Да, но тогда она была умеренной — каждый получил свою землю и своих илотов и не стремился овладеть землёй и илотами соседа. Да и купить ему их было не на что. А потом пришло богатство, разрешили золотую и серебряную монету, и с этим пало былое братство спартиатов — богатые скупили землю у бедных и ущемили их в правах…
— По вашим же законам, кстати, по которым не владеющий землёй не может быть и полноправным гражданином. Так может быть, законы были плохи, а не алчность, которая естественна для человека?
— Наши законы сдерживали её…
— Вот именно — тупо сдерживали, запрещали и не пущали, вместо того, чтобы направить её на другие и более полезные для страны и народа цели. Спарту это уже сгубило, и это же, мне кажется, сгубит и Рим…
— Что именно?
— Презрение к любым другим доходам кроме доходов от земледелия, которым у вас только и достойно обеспечивать себя благородному человеку. Всегда были, есть и будут люди, к которым липнут деньги, и когда денег становится достаточно — им хочется почёта, и если почёт связан с владением землёй, то получается, что чем больше земли, тем больше и почёта. И чтобы заполучить больше земли, они всеми правдами и неправдами отторгают её у соседей победнее.
— Так я ведь об этом и говорю тебе! Их алчность не знает пределов!
— А я тебе — о том, что сами законы вынуждают их к этому. Земледелие — самый малоприбыльный вид деятельности, и никто из любящих деньги не вкладывал бы их в него, если бы не порицалось их вложение во что-то подоходнее — в ту же торговлю, в то же крупное ремесленное производство ценных и нужных всем товаров…
— Как это делают богатые афиняне?
— Почему бы и нет? Напрасно вы презираете их за это — они нашли богатству применение, не подрывающее основ их государства. Большая мастерская с рационально организованным производством занимает меньше земли, чем крестьянский надел, а доходов даёт во много раз больше, и её владельцу не нужно округлять свои владения за счёт земли соседей. И его соседи-земледельцы продолжают владеть своей землёй, как владели ей и их предки, ни в чём им не утесняемые.