Страница 116 из 126
Алкашня — она всюду одинакова, и кто видел нашу, тот видел, можно сказать, и античную. Не только от обезьян, но и от безмозглой домашней птицы эта пьяная публика недалеко ушла. Вот и эти тоже — смылись и буквально через пару минут уже и думать забыли об инциденте. Прямо у самой лавки означенного Лаэрта прохожего какого-то уже тормознули — погода-то ведь всё ещё шепчет. Подходим, да молча набалдашниками тростей по рафинированным эллинским черепушкам им засвечиваем — двое рухнули, и один из них тут же проблевался, третий, кажись, обгадился, так его в его же кучу и уронили, чтоб тоже не скучал. Ну а Андроклу — в зубы для вразумления, да широкий иберийский кинжал под кадык, дабы проникся и осознал всю серьёзность момента.
Примерно на полпути до ближайшего тупичка он осознал её как раз примерно наполовину. За ножиком, в смысле, потянулся — ну не фантазёр ли? Дали ему тростью по рукам, затем по кумполу, отобрали ножик — млять, обыкновенный античный ширпотреб! Согнули его клинок в кольцо, за ближайший забор забросили, придурку руки заломили, чтоб больше не шалил, да пинком в тупичок ускорение придали. Глядит затравленно — теперь явно осознал.
— Как видишь, Андрокл, тебя сдали нам со всеми потрохами, — у алкашни ведь, стоит ей залететь и попасться, сразу же идея-фикс появляется, что какая-то паскуда её подло заложила, и разубеждать в этом расхожем стереотипе подгулявшего коринфянина я не собирался — пусть лучше гадает, до какой степени его заложили, — А у нас ведь с тобой так и осталось незаконченное дельце…
— Какое?! — вылупил глаза гегемон.
— Ну, кто-то ведь грозился, что живыми мы с этой улицы не уйдём. Ты напугал нас, Андрокл, а когда мы пугаемся, то становимся очень нервными и мнительными. Мне вот почему-то мнится, что самый лучший способ избежать опасности — это отправить к праотцам тебя. И мне нужна ОЧЕНЬ веская причина, чтобы передумать и не делать этого.
Я дал угрёбку переварить услышанное, затем продолжил:
— Я шёл к этим двум гетерам, и у меня было хорошее настроение, а ты мне его испортил. На твоё счастье, это пока ещё поправимо. Тебя сдали мне со всеми потрохами, и я догадываюсь, кто мог нанять тебя, чтобы отравить девчонкам жизнь. Но я хочу знать точно, и берегись соврать мне — тогда я уже рассержусь…
— Какое тебе дело, римлянин?
— Зря ты начинаешь меня сердить, — я наступил ногой ему на пальцы, а моя шпага наполовину выскользнула из трости, — Заметь, я ведь не спрашиваю тебя, сколько ОНА тебе обещала и сколько дала вперёд — это твои дела с НЕЙ, и меня они совершенно не интересуют. Но ЕЁ имя ты мне назовёшь, и только от тебя зависит, насколько цел ты останешься к тому моменту, — понятно же, что деньги для забулдыги ещё святее, чем для его заказчицы, а мы ж не посягаем на святое, — Ну, не испытывай моё терпение, Андрокл.
— Да Фрина это, старая сводня! Когда-то известной гетерой была, весь город её знает! Дала мне десять драхм и пообещала ещё тридцать, если мы этих двух новеньких шлюшек по кругу пропустим!
— Старуха соперничает с молодыми? Расстраиваешь ты меня, Андрокл! — моя шпага выскользнула из трости окончательно, и её остриё приблизилось к самому святому для грека месту — после кошелька, конечно, — Если ты сейчас не образумишься и не дашь мне правильного ответа, я тебя для начала кастрирую. Но кастрирую я тебя не обычным способом — я отрежу тебе не яйца, а кое-что другое, и если ты не сдохнешь, то и голос у тебя останется нормальным, а не писклявым, и хотеть женщин ты будешь по-прежнему, но вот вставлять им внутрь тебе будет нечего…
— Да Фрина это, богами клянусь! Старуха не сказала мне, чьи это деньги! Нет! Не надо! Я же сказал правду! — я пока-что взрезал ему только набедренную повязку, но решительно и деловито, — Я не знаю, кто ей заказал этих девок! Знал бы — сказал бы!
— Скорее всего, не врёт — насчёт Фрины не врёт, — заметил наш испанский мент, — В таких случаях обычно действуют через посредника. Исполнитель не знает заказчика, заказчик не знает исполнителя. Но, с другой стороны, город ведь — по нашим меркам большая деревня. Все знают всех, если и не напрямую, то через общих знакомых. Какие-то слухи должны были пройти…
— Ну что ж, Андрокл, я спрашивал у тебя ТОЧНЫЕ сведения, и по ним ты моё любопытство утолил, — я слегка отдалил остриё шпаги от его «комка нервов», но не убрал её в трость, — ПОЧТИ утолил. Теперь меня интересуют слухи — кому из коринфских гетер перешли дорогу эти две девчонки? Не тревожься за свой отросток, его ты, считай, спас, и теперь на кону всего лишь твои яйца. В твоём кругу ведь ОЧЕНЬ любят слухи, и ты не мог не слыхать совсем уж ничего. А я ведь тоже очень люблю НЕКОТОРЫЕ слухи…
— Египтянка! Федра эта смазливая из Александрии! Она обижена на чернявую! Я правду говорю, римлянин! Я знаю, она богата и наверняка дала больше, но ведь это же старая Фрина! И в молодости, говорят, жадна была до денег, а уж в старости и вовсе на них помешалась! Наверняка больше половины себе зажала! Правда, богами клянусь!
К моменту нашего возвращения на постоялый двор девчата уже оправились от испуга и даже развлекали Володю, Серёгу и Велтура беседой о высоком коринфском искусстве. Все наши статуэтки, в первой половине дня купленные, на столике стоят, и они их увлечённо обсуждают. Ну, применительно к канонической классике имеются в виду, конечно, оригиналы, а не эти маленькие копии, но какая разница? И гетеры наши тоже, оказывается, не в восторге от канона, да и мало кто на самом деле в восторге, но такова уж официальная позиция и властей, и жрецов, озабоченных социальным миром и согласием в своих полисах, и любой добропорядочный гражданин, если не хочет прослыть смутьяном и опасным вольнодумцем, сей канон должен официально одобрять. Дикари-с! А вот та статуэтка «развратной» Афродиты, хоть мы и не принесли её с собой, оставив у Леонтиска дочеканиваться, оказалась обеим прекрасно известной, и более того — гораздо известнее, чем кому бы то ни было…
— Восковая модель с нас же и лепилась, хи-хи! — призналась Аглея, — Леонтиск давал мальчишке деньги на покупки для мастерской и на мелкие собственные расходы, а он экономил их, как мог. А нам же на наши покупки того, что в школе выдавали, не хватало, ну мы и искали способ подзаработать. Вот, к нему приходили, когда его хозяин бывал пьян, и позировали. Ну, в основном я позировала, а Хития в это время покупала на Агоре нужное для нас обеих, но иногда мы с ней менялись, так что кое-что в статуэтке и от неё. Всё ведь тайком, конечно — если бы в школе узнали, нас бы выпороли и перестали бы выпускать в город…
— Нам на месяц выдавали тридцать драхм, — поснила Хития, — Что сейчас на них можно купить? У кого-то родители достаточно богаты и присылают из дому, а кому-то приходится выкручиваться и зарабатывать самим. А как зарабатывать? Ведь не телом же торговать — за это, если узнают, сразу выгонят в портовые порны. Одна у нас как раз за это так и вылетела. Вот, мы позированием зарабатывали…
Потом мы рассказали о результатах нашего предварительного расследования и стали прикидывать, чего с этой Федрой Александрийской делать — уконтрапупить на хрен, изувечить или просто шугануть до жидкой усрачки. Ясно ведь и ежу, что даже и расколи мы старую Фрину — доказать официально ничего не удастся. Ну кто пойдёт на осуждение знаменитой гетеры, одной из тех, которыми и славен Коринф, ради каких-то ничем ещё не прославленных и никому ещё неизвестных выпускниц? Даже Володя, получивший от той александрийки как-никак давеча изрядное удовольствие, пришёл к выводу, что так это дело оставлять нельзя, и если будет принято радикальное решение — заявил, что готов пристрелить эту стерву или прирезать собственноручно.
— Да разве в одной только ей дело? — сокрушённо махнула рукой массилийка, — Нас когда в гетеры посвящали, так её при этом не было — она ведь только для следующего потока наставницей будет. И вот, вручают мне пояс, поздравляют с получением высшего разряда — и желают мне поскорее найти город, в котором я окажусь самой лучшей и неотразимой. И — на случай, если вдруг намёка не пойму — добавляют, что Коринф не столь велик, чтобы вместить всех выпускаемых школой гетер.