Страница 27 из 162
* * * Меня одолевает острое{88} и давящее чувство осени. Живу на даче, как на острове, и все друзья меня забросили. Ни с кем не пью, не философствую, забыл и знать, как сердце влюбчиво. Долбаю землю пересохшую да перечитываю Тютчева. В слепую глубь ломлюсь напористей и не тужу о вдохновении, а по утрам трясусь на поезде служить в трамвайном управлении. В обед слоняюсь по базарам, где жмот зовет меня папашей, и весь мой мир засыпан жаром и золотом листвы опавшей… Не вижу снов, не слышу зова, и будням я не вождь, а данник. Как на себя, гляжу на дальних, а на себя — как на чужого. С меня, как с гаврика на следствии, слетает позы позолота. Никто — ни завтра, ни впоследствии не постучит в мои ворота. Я — просто я. А был, наверное, как все, придуман ненароком. Все тише, все обыкновеннее я разговариваю с Богом. 1965 * * * Как стали дни мои тихи…{89} Какая жалость! Не в масть поре мои стихи, как оказалось. Для жизни надобно служить и петь «тарам-там», — а как хотелось бы прожить одним талантом. Махну, подумавши, рукой: довольно бредней, — не я единственный такой, не я последний. Добро ль, чтоб голос мой гремел, была б охота, а вкалывал бы, например, безмолвный кто-то? Всему живому друг и брат под русским небом, я лучше у церковных врат — за нищим хлебом. Пускай стихам моим пропасть, без славы ляснув, — зато, веселым, что им власть мирских соблазнов? О, что им, вольным, взор тупой, корысть и похоть, тщеславье тех, кто нас с тобой берет под ноготь? Моя безвестная родня, простые души, не отнимайте у меня нужды и стужи. В полдневный жар, в полночный мрак, строкой звуча в них, я никому из вас не враг и не начальник. Чердак поэта — чем не рай? Монтень да тюлька. Еще, пожалуйста, сыграй, моя свистулька. Россия — это не моря, леса, долины. С ее душой душа моя неразделимы. 1965 * * * Колокола голубизне{90} рокочут медленную кару, пойду по желтому пожару, на жизнь пожалуюсь весне. Тебя поносят фарисеи, а ты и пикнуть не посмей. Пойду пожалуюсь весне, озябну зябликом в росе я. Часы веселья так скупы, так вечно косное и злое, как будто все в меня весною вонзает пышные шипы. Я, как бессонница, духовен и беззащитен, как во сне. Пойду пожалуюсь весне на то, что холод не уходит. 1965 * * * Я по тебе грущу, духовность{91}, не робот я и не злодей, тебе ж, духовность, охо-хо в нас, и ты уходишь из людей. Весь Божий свет сегодня свихнут, и в нем поэзия одна, как утешение и выход, слепому времени дана. Да не разнюхает начальник, а и, разнюхав, не поймет, о чем очей ее печальных над повседневностью полет! Эй, кто не свиньи и не волки, кто держит небо на плечах, давайте выпьем рюмку водки за землю в травах и лучах, за моря плеск и счет кукушкин, за человеческую честь, за то, что есть у сирых Пушкин и Мандельштам у кротких есть! Се аз храню на свете белом свободных лириков союз, не покорюсь грядущим бедам, грядущей лжи не убоюсь. Берите впрок мои тетрадки: я весь добра и света весть, не потому, что все в порядке, а потому, что в мире есть ПОЭЗИЯ. <1965> * * * Про то, что сердце, как в снегу{92}, в тоски таинственном настое, как Маяковский, не смогу, а под Есенина не стоит. Когда б вмешательством твоим я был от горшего избавлен, про все, что на сердце таим, я б написал, как Чичибабин. Да вот беда и канитель: его нет дома, он в отлучке, дверь заперта, пуста постель, и жар-перо ржавеет в ручке. 1965 вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться