Страница 132 из 162
ДРУЖЕСКИЙ ШАРЖ (Г. АЛТУНЯНУ){543} Мы «Генчик» всё да «Генчик»! по-пьяному орем, а ты — не буйный птенчик, а дерзостный орел. Тебе, интеллигенту, возмезднику властям, давно пора в легенду, и я ее создам. Среди хмельных и щедрых бессмысленной порой один молчишь ты, Генрих, мыслитель и герой. Припомнив все обиды, даримые судьбой, молчишь ты, как убитый, поникнув головой. Припомнив все удары от родственных сердец, молчишь, не тронув чары, как истинный мудрец. Я, может, больше стану и в страхе замолчу, тебя, забывшись спьяну, похлопав по плечу. Что веку свет забрезжил сквозь темень и туман, виной отнюдь не Брежнев, а Генрих Алтунян. На том сойдемся все мы, и я еще спою смиренные поэмы во славушку твою. <1970-е>
Стихотворения разных лет
ЗИМНЯЯ СКАЗКА{544} 1 С чего мне начать и с чего подступиться? С того ль, что в декабрьскую стужу беда — влюбиться? С того ль, что бездомною птицей болтливый мороз на заре щебетал? С того ль, что прозрачные звонкие латы одели деревья? С того ль, что сама в те ночи в серебряном пепле была ты Снегурочка, Вьюга, Царевна-Зима? С того ль, что явилась ты славы случайней, с того ль, что покамест в глазах не темно, ни людям, ни далям, ни счастью, ни тайне тебя у меня отобрать не дано? Ну, как мне подъехать? Ну, как описать те снежные ночи, что в сердце дымятся? Причина становится притчей, пейзаж в насмешку мне странные строит гримасы. А может быть, будет удобней и проще, пейзаж и причину отринув к чертям, опять за тобою бросаться на площадь, пропащую голову враз очертя? И громко шептать: Это я, Неизвестный. Пусть новым Петраркой мне в жизни не быть, я — юный и гордый, я — чуткий и честный, попробуй за это меня полюбить. Трудись и шали, и безумствуй, и празднуй, пока не сорвусь и пока не паду, хочу тебя видеть веселой и властной, куда б ни послала, послушный, пойду. И снова смешить тебя словом и видом, и снова смешаться в стотысячный раз, по хрупкому снегу хрустя деловито, заглядывать в щелки смеющихся глаз. И снова, над уханьем вьюги возвысясь, с заждавшихся губ поцелуи срывать и нашу короткую нежную близость еще не придуманным словом назвать. И снова, напившись почти допьяна той близостью, в темень врываться с туману, с воды — и святых Александра и Анну в веселых молитвах своих поминать 2 В ресницах твоих — две синих звезды, а ты смеешься, и ты — со мною. Белая вьюга в ушах свистит. Что я скажу про счастье земное? Взоры твои заблудились во мне, волосы — ночи весенней темней. Белая вьюга, как белая птица, в ноги твои отдыхать садится. В ресницах твоих — две синих звезды, голос звучит, как сама поэзия… Страшно мне говорить Вам «ты» и целовать в голубом подъезде. 3 Ну, расскажи, ну, каково тебе, что с камнем шепчется капель? Не о тебе ль вздыхает оттепель, и дождь шумит не о тебе ль? Ну, каково тебе, что в лепете тумана, влаги и тепла сугробы плещутся, как лебеди, и в ночь оттаивает мгла? Скажи сама, чем очарована зима. С чего, — скажи сама, — впотьмах под март замаскированный, декабрь, сводящий всех с ума? С чего весною пахнут улицы и ходят слухи о ворах и безнаказанно целуются во всех подъездах и дворах? Мне не в чем лгать и не в чем каяться, и горечь не с чего срывать, и в строки странные слагаются мои случайные слова. 1945–1946 АННА АХМАТОВА{545} Нахохлившись, стоит в очередях, и видно, как над старою авоськой ……………………………………………………… ее лицо, отлитое из воска. ……………………………………………………… Ну вот и все: ни ямбов, ни статей… Но как взревнуют праведные леди к трепещущей и строгой простоте в четверостишья стиснутых трагедий. <1946–1948> вернутьсявернутьсявернуться