Страница 125 из 162
* * * Нечего выискивать{508}. Бери, пока дают. Высокий или низкий, А все же свой уют. Где лучше и где краше? Неужто в небесах? Ах, только глупый спрашивает, А умный знает сам. Ведь в доле самой узкой Слышна как бы сквозь сон Таинственная музыка — Далекий перезвон. То семь небес вращается, Звеня, одно в одном, И все в себя вмещает Певучий этот дом. Там скачет канареечка По жердочкам своим. Там бог в глубинах реет, Клубящийся, как дым. И хоть бы даже атомами Ты бомбу начинил, Не разорвешь охвата Прозрачной той брони. …Но жил же мальчик-с-пальчик? Он жил, но жил давно. Что год, то все обманчивей Становится вино. Не позднее 1952 * * * И мне, как всем, на склоне лет дано{509}, Забыв, как песни вольные поются, По выходным жену водить в кино, Копить рубли и обрастать уютцем. Привыкну пить какао по утрам, Жирок — ей-ей — появится на морде, Душа, заснув, излечится от ран, И за тактичность поднесут мне орден. И буду жить в уюте и тепле, И свежий ветер горла не простудит. Любимых много будет на земле, Зато друзей не так уж много будет. Но вдруг, однажды, в собственном авто Под вечер мчась из города на дачу, Я вспомню юность, распахну пальто И — даже очень может быть — заплачу. Не позднее 1952 ЕВРЕЙСКОМУ НАРОДУ{510} Был бы я моложе — не такая б жалость. Не на брачном ложе наша кровь смешалась. Завтракал ты славой, ужинал бедою, Слезной и кровавой запивал водою. — Славу запретите! — отнимите кровлю! — Сказано при Тите пламенем и кровью. Отлучилось племя от родного лона, Помутилось семя ветхого Сиона. Не проникнуть в быт твой наглыми глазами. Мир с чужой молитвой стал под образами. Не с того ли Ротшильд, молодой и лютый, Лихо заворочал золотой валютой? Не под холостыми пулями, ножами Пали в Палестине юноши мужами. Погоди, а ну как повторится снова. Или в смертных муках позабылось Слово? Потускнели страсти, опустились плечи? Ни земли, ни власти, ни высокой речи?.. Не родись я Русью, не зовись я Борькой, Не водись я с грустью золотой и горькой, Не ночуй в канавах, жизнью обуянный, Не войди я навек каплей океана В русские трясины, в пажити и в реки, — Я б хотел быть сыном матери-еврейки. 1946 * * * Прекрасно сказано, но — будем возделывать наш сад. Кандид Родной, любимый, милый человек{511}, Сегодня мы прощаемся навек, Сегодня ты печальная уйдешь, И все следы зальет летучий дождь, И все слова, рожденные в тоске, Не возмужав, умрут на языке. Ужели мы дожили до зимы И никогда не улыбнемся мы? Но есть же то, чего предать нельзя: Любимый труд, уставшие друзья, Больные дети, девушки в беде, Похожие на белых лебедей, И женщины под сеткою дождя, Чью кровь и душу выпила нужда, Прохожие дорогою большой, Мечтатели с израненной душой. Во имя тех, кто дышит горячо, Во имя всех, неведомых еще, Сквозь боль потерь, сквозь ненависть и тьму Ты будешь жить наперекор всему. Ты будешь жить, верна себе самой, Не изменяя радости земной. Под сенью тьмы, слабея от тоски, Сегодня мы в последний раз близки. В последний раз, коснувшись губ моих, Ты возвратишься в мир друзей и книг, К родному устью, в свой забытый сад. Иди ж без грусти, не смотри назад. И ты увидишь ярко, до черты, Как могут быть сердца людей горды, Как может счастьем одарить простор, Как много может человек простой. И тем теплом охвачена до пят, Любить и жить захочешь ты опять, Чтоб снова с неба нежное тепло На городские улицы текло, А улицы напоминали лес, Где над асфальтом стелется навес Раскидистых дубов и сладких лип, Чтоб люди быть свободными могли б, Чтоб каждый дом, блистая белизной, Горел огнями в заросли лесной, Чтоб, не ломая жизни за гроши, Дух человека рос, несокрушим, Чтоб в окна рвалась щедрая листва, Чтоб, захмелев, кружилась голова, Чтоб над Днепром, над Волгой, над Невой Пропали дурни все до одного, Чтоб первый встречный с девушкой любой Сыграть бы мог в бессмертную любовь, Чтоб, дописав, последнюю тетрадь, Мне не хотелось больше умирать, Чтоб ты смущенно, в золоте лучей, Могла б уснуть у друга на плече. Не позднее 1952 вернутьсявернутьсявернутьсявернуться