Страница 118 из 162
* * * С рожденьем, снег! Какой ты белый!{476} Ну радость, чем тебе не рай? В снежки играй, на лыжах бегай, но только — чур — не помирай. Смеяться доблестней, чем плакать. Еще далек ненастий гул. Застыла грязь, замерзла слякоть, и горе глохнет на снегу. И рад, и счастлив целый день я, что снег волшебней, чем вода, что быстро старятся мгновенья, а вечность вечно молода. Я говорю зиме: «Здорово! Мы скоро елочки зажжем». Она, как школьница, сурова и, как богиня, нагишом. И я по-детски ей на ухо шепчу, а сам не чую ног: «А я, зимулечка-зимуха, как раз на школьный огонек». Я очень рад, что ты красива, и быть хочу тебе под стать. Меня, мол, юность пригласила стихи на празднике читать. Не позднее 1966 * * * Мне сорок три отбахало вчера{477} — еще в буфет не убраны стаканы. Но я-то мудр и ветрен, как пчела. И вот — стихи, наивны и чеканны. Достатка нет? Подумаешь — пробел. Я славлю жизнь, застенчивый верзила. Хоть сам, бывало, киснул и робел, зато строка смеялась и дерзила. Дружу до смерти с верными друзьями. Мне солнце дарит свежие лучи. Меня Октябрь бесстрашью научил. Смотрю на мир влюбленными глазами. Хоть рок не раз меня по морде щелкал и фамильярно хлопал по плечу, тянусь, как встарь, к мальчишкам и девчонкам, а с ворчунами знаться не хочу. Не расстаюсь с мальчишескими снами. Хочу хмелеть от девичьих волос и чтоб за мной вздымалось и рвалось над жалким злом хохочущее знамя. В небесный свет взмывая из глубин, как превращенный в лебедя утенок, творю свой труд для всех, кто мной любим, — для мастеров, рабочих и ученых. Да упасусь от книжного балбеса, от гордеца, от избранных натур, они в моей работе ни бельмеса, а я во всех их толках ни мур-мур. Была б любовь, да лился б пот с чела, да стыд и горечь сердца б не терзали. Смотрю на мир влюбленными глазами. Мне сорок три отбахало вчера. 1966 * * * То не море на скалы плеснуло{478}, то не с веток посыпался снег, — то веселая мудрость Расула, то Василия Теркина смех. С ними дружба моя не распалась, не поникла душа от забот. На щите моем — солнце и парус. Не считай моих зим, счетовод. Лишь одной я мечтой озабочен, от нее и горяч, и суров: пригодиться бы людям рабочим, заслужить бы любовь мастеров. Не ценю лотерейных даров я и, покуда не глух и не слеп, убежденный сторонник здоровья в лучезарном своем ремесле. Пусть же вровень с делами большими, поднимаясь с народом в зенит, не размениваясь, не фальшивя, мое сердце усердно звенит. Не позднее 1966 ПЛЫВЕТ «АВРОРА»{479} Перед тобой дрожат цари, враги не дремлют, — богиней утренней зари была у древних. Твоя ликующая стать от зорь багрова. Что проку к берегу пристать? Плывет «Аврора». В летящей горечи морей, в звенящих брызгах, — о Революции моей призывный призрак! Смотрите все, в ком верен дух: искать простора, лечить истории недуг плывет «Аврора». За что нам в жизни тяжело, судьбы подруга? От кривды хмурится чело, с харчами туго. Я на сто бед рукой махну, не шля укора: надеждой к нашему окну плывет «Аврора». Сквозь дни в метелях и кострах, что стали бытом, на крах империям, на страх антисемитам. Как революционный клич, решенье спора, победно щурится Ильич, плывет «Аврора». Кто жил, любовию звуча, те остаются, но шанса нет у палача и властолюбца. От них ни тени, ни молвы не станет скоро, их смоет взмах одной волны: плывет «Аврора». Вельможа в ужасе вскочил с тяжелых кресел, подонка прыти научил бессмертный крейсер. Приборы не забарахлят у командора. Ага, боишься, бюрократ! Плывет «Аврора»! К своей судьбе на той волне навек прикуйте всех тех, кто сгинул на войне и пал при культе. Флажки сигнальные взвились, как пенье хора, — в межгалактическую высь плывет «Аврора». Мое гнездо на том борту — матросский кубрик, и соль соленая во рту, чтоб таял сумрак. Всю жизнь — за Лениным — отдам без уговора, когда по вспененным годам плывет «Аврора». Середина 1960-х вернутьсявернутьсявернутьсявернуться