Страница 115 из 162
Из сборника «Плывет „Аврора“» (1968){464}
* * * Покуда в нас жар сердца не иссяк{465} от жестких стуж, от лет необратимых, нам снятся сны об алых парусах, о бригантинах. Но больше всех нам люб один корабль, в хоромы зла метнувший гром орудий, что в день восстанья праведно карал владык и судей. Матросский люд из русских мужиков в трудах велик и в мятежах неистов. И вся команда — за большевиков, за коммунистов. И океан борта его качал, и от штормов на нем звенели снасти. Он мстил за Стеньку и за Пугача верховной власти. Бунтарский дух рассчитанным огнем слетел с него на шпили городские. И грозно слава грянула о нем за грань России. От берегов насилия и лжи он вдаль ушел, весь грозами исхлестан, и в ночь и в бурю людям проложил дорогу к звездам. Он знал моря, но плыл в ту ночь Невой. По всем краям он прогрохочет скоро. Ему — дорога дальняя. Его зовут «Аврора». Не позднее 1966 ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО{466} Иной писатель звонок и музыкой, и краской и славится за это у мальчиков-невер. А Николай Островский был для врагов острасткой, и десять поколений берут с него пример. Иной писатель знает все книги, все подмостки и спорит с мудрецами, качая головой. А Николай Островский был парень шепетовский, с рожденья побратался с рабочей голытьбой. Иной писатель жаден до речи золотистой, и пишет, словно дышит, и мед устами льет. А Николай Островский не ручкой-самопиской, а саблей и лопатой сражался за народ. Иной писатель отдал всю жизнь свою Лауре и золото сонетов — ей под ноги травой. А Николай Островский стоял на карауле Республики Советов, Коммуны мировой. Иной писатель любит за рукопись усесться, и сторожем Историю он ставит у дверей. А Николай Островский писал горячим сердцем и жизнью расписался под книгою своей. Иной писатель пишет, а люди — хоть замерзни, а ветер на страницы — повеял и замел. А Николай Островский живет по-комсомольски и будет жить, покуда бушует Комсомол. Не позднее 1966 ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ{467} 1 Тридцатые годы, как вешние воды, — раздолье для мыслей и чувств. Страна моя строит полки и заводы, а я еще в школе учусь. А я на уроках девчонок щипаю, в леса убегаю босым. Мне душу тревожат бесстрашный Чапаев, веселый подпольщик Максим. Великая Родина вся под парами, по рельсам составы гремят, в сибирской тайге и на древнем Урале возводятся стены громад. И детскому сердцу, как праздник, отраден дороги волнующий дым. На школьном дворе ль, в пионерском отряде ль никто из нас не был один. Еще улыбаются веку и людям и Постышев, и Косиор… Мы — летом в палатках. Мы Ленина любим. И я зажигаю костер… 2 Тридцатые годы — как воды в разливе. Советская власть молода. В бараках живет половина России и строит себе города. На полюсе белом знамена алеют, и летчики в небе парят, и Горький стоит на крыле Мавзолея и смотрит на майский парад. Мальчишечьи годы проносятся быстро. Сады обрастают листвой. Красавица города Ира Цехмистро терзает мое существо… Октябрьская буря! О как нам легко с ней! О как ее слава свята! И в жизнь нашу входит трибун Маяковский, оставшийся в ней навсегда… О если б добро и кончалось добром бы!.. Пока мы свой мир узнаем, герр Гитлер готовит гремучие бомбы. И — точка на детстве моем. 3 Тридцатые годы — весенние воды, веселый набат вечевой. Нас учат, что в жизни дороже свободы и Родины нет ничего. Над Азией — гулы военного грома, старушка Европа мудрит, и небо Мадрида темно и багрово, врагу не сдается Мадрид. Испания снится седым ветеранам и грезится школьным дворам. О, как по душе приходилось вчера нам испанское «No pasaran!» А мы никакому не верим подвоху, какой бы ни вышел подвох, и знаем, что делают нашу эпоху не царь, не герой и не Бог. Красавица города Ира Цехмистро сквозь юность мою пронеслась, но алого жара хоть малая искра в душе у любого из нас… Мы трудимся летом в колхозах подшефных, и стих закипает во мне, и я обнимаю друзей задушевных, которых убьют на войне. <1960-е > вернутьсявернутьсявернутьсявернуться