Страница 23 из 43
Это география полубесконечных ситуаций, где нет граничных условий. Вот это и формировало наш национальный характер. Русские писатели обращали серьезное внимание на это. Умение жить в условиях недостаточной информации, и жить нормально, породило творческую способность русского человека.
Дмитрий Сергеевич Чернавский говорит, что хаос — необходимый элемент в творчестве, и все синергетики об этом пишут, что в ситуации предсказуемости и логики невозможно творчество и искусство. Хаос и непредсказуемость — это основной элемент творчества, самое интересное в творчестве. Пушкин никогда не знал, что с Татьяной в конце концов произойдет, но главу за главой печатал, надеялся на «русский авось», и все сошлось интересно. Эта способность к творчеству — национальная черта. Из нее, как из любого качества, следует и положительное, и отрицательное.
Я как раз вспомнил о Чехове, в одном из рассказов он пишет, что русский человек талантливый, может придумать все, что угодно. Сделает, побалуется и бросит — вот наш дворник сделан из дерева человечка, «дергаешь за ниточку, а он делает неприличное», потом все сломалось и выбросил.
А вот случай из жизни. Я как-то смотрел, как деревенский мужик, плотник, пилит. Тяжелый труд, нудная работа Говорю: дом проконопатишь (а деньги ему давать бессмысленно, он все равно их через три дня пропьет), я тебе куплю электропилу: она ему страшно нравилась, я видел.
Все проконопатил, привожу ему пилу, думаю, мужику легче будет дрова пилить. Через неделю приезжаю, как пила? Думаю, сейчас расскажет, что перепилил все дрова... Да сжег, говорит, шину от «Дружбы» прикрутил (а она в полтора раза длиннее), думал, потянет, а она сгорела. Он не мог пользоваться инструкцией, физиологически не мог! Это типичный русский человек. Творец!
Наука у нас прошла очень интересные стадии. Например, что касается ядерной науки, когда мы шли учиться в университеты, были вдохновлены не деньгами, а идеями, перспективами, которые нам открывала атомная энергетика. А теперь пришли к тому, что запасы ядерного оружия в мире позволяют 30 раз полностью уничтожить земной шар. И туг мы стукнули себя по лбу — пожалуй, хватит. Саморазвитие этой области науки довело ее в этом смысле до маразма и тупика.
Мне кажется, наука должна реабилитироваться, сегодня нужно заняться теми научными направлениями, которые действительно касаются населения и волнуют его. Первое, речь идет о здоровье человека — как устроен организм, как функционирует, как иммунитет работает. Медицина сегодня настолько от этого далека и настолько беспомощна, что помошь биологов и математиков, которые умеют разбираться в сложнейших и тонких системах, необходима. Отношение людей, даже научно-технических работников, к своему здоровью совершенно варварское, как у дикарей, вплоть до того, что люди не знают, где печенка, где селезенка.
На второе место я бы поставил экономику, потому что никто из нас ничего не понимает в ней. Вот Чернавский со товарищи написали прекрасную статью по экономике. Взяли фазовую диаграмму, несколько уравнений, нарисовали два устойчивых состояния, все объяснили, и не надо никакой прибавочной стоимости и прочего. Я считаю, с помощью математики можно нарисовать экономический пейзаж и объяснить, что же творится.
И третье, это экология. Не в том смысле, как она определена изначально — наука о сообществах. Нет, давай те говорить об окружающей среде и о том, что мы с ней сделали. Знаете, как говорят про Мичурина: мы не можем ждать милости от природы после того, что мы с ней сделали. Это есть черта, за которой грядет коллапс, уничтожение видов, катастрофа. Значит, наука об окружающей среде тоже должна быть поставлена на математические рельсы, сделаны модели, и нам, широкой публике, должно быть это объяснено.
Эти три направления науки волнуют научно-техническую интеллигенцию, волнуют любого образованного человека. И если мы будем этим заниматься, рассказывать об этом, популяризировать, объяснять, мы сможем реабилитировать науку как таковую. После этого к исследованиям потянутся идеалисты не из-за денег, а потому что поймут, что этим надо заниматься.
И конечно, было интересно узнать, что думает о темах, затронутых на встрече, человек, несколько десятков лет возглавляющий Политехнический музей в Москве, профессор Гурген Григорян.
— Ваш взгляд на развитие российской науки — как можно оценить ее современное состояние? Был, к примеру, «романтический» век физики, давший толчок к зарождению и развитию других наук, к чему мы идем сейчас?
— Я затрудняюсь так ответить на этот вопрос. Во-первых, наука — это многоплановая область. Если в одних науках наблюдается движение, оно может быть менее выражено в других. Главное заключается, как мне кажется, в том, что все более очевидным становится нам самим высокий научный потенциал России, связанный с высоким стандартом образовательным, наработанным в нашей стране. Если долгое время, пока у нас не было адекватной информации о состоянии дел на Западе (была некая идеализация в ушерб нашим традициям), то сегодня можно говорить о переосмыслении традиций, перспектив нашей науки. И это переосмысление имеет ярко выраженный вектор признания тех достижений и традиций, которые были наработаны, а это фундамент для того, чтобы двигаться дальше.
— Какие именно тенденции, на ваш взгляд, необходимо было бы вспомнить, дополнить, восстановить?
— Мне кажется, образование от науки неотделимо. Система образования изначально в России была заложена с большой перспективой (я говорю о конце XIX — начале XX века), это стало в каком-то смысле генетическим кодом ее развития в дальнейшем. А если говорить о нашей науке, то одним из самых интересных феноменов является создание научных школ и научных коллективов. Мне кажется, не всегда это проглядывается, например, в западной науке. Но это устойчивая наша традиция. По крайней мере, если взять прикладную науку — скажем, создание летательных аппаратов школы Туполева, Микояна, Илюшина, — это все конструкторские школы со своими традициями, со своими подходами к разработке летательных аппаратов. И эти школы себя воспроизводят, давая целое направление в конструкторской инженерии, и это как чернозем, как питательный слой, на котором произрастает и развивается наука, его надо беречь, потому что утрата его приведет к пересыханию источников развития. Я считаю, что сегодня вместе с горечью утраты приходит к нам переосмысление того, что мы имели и еще имеем и можем сохранить.
— Как вы думаете, мы сможем рассчитывать при этом на свои силы или нужны какие-то внешние вливания? В этом смысле можем ли мы опираться на эмигрировавших ученых — по некоторым оценкам, активно действующих русскоязычных ученых сейчас примерно поровну в России и вне ее?
— Это специальный вопрос социологического плана. Могу высказать только свое мнение, которое может быть опровергнуто специалистами, и я это должен буду признать. Мне кажется, сегодняшнее поколение людей, творящих за рубежом, при всей успешности их работы во многом ментально связано с той средой, которая их породила. Разорвать эту среду, эту связь можно, но лучше ее не разрывать, а использовать потенциал этих людей для России, в самом хорошем смысле этого слова. Петр Леонидович Капица возрастал в школе Резерфорда, он приехал в Россию, вынужден был порвать эти связи. Тем не менее то, что он создавал здесь свою лабораторию, было практическим наследованием того, что он сделал там.
Материал подготовлен Галиной Мялковской.
Редакция «Знание — сила» поздравляет Дмитрия Сергеевича Чернявского с присуждением премии «За лучшее объяснение устройства мира» в рамках телевизионной программы «Гордон».