Страница 99 из 154
— Можно, можно…
Отец Кирилл надел епитрахиль и взял в руку крест. Первым исповедовался отец Агафодор, затем я. На исповеди мне пришлось каяться в том, что покинул Святую Гору и занялся оформлением, кроме необходимой нам греческой визы, еще и визами в Израиль и Египет. Заодно покаялся в том, что не удалось сохранить добрых отношений с греком-зилотом, приютившем нас на Каруле.
— Зилоты? А кто они такие? — батюшка в недоумении снял епитрахиль с моей головы.
Пришлось кратко рассказать о том, что они противники нововведений в Греческой Православной Церкви и не признают Вселенского Патриарха.
— Понятно, понятно… — задумался старец. — Дело это сложное, вы в него не влезайте. Ведь на Афоне служат по старому календарю?
— По-старому, батюшка, — подтвердил я.
— Это хорошо. А то, что не почитают священноначалие, это не годится, да…
Он прочитал разрешительную молитву, снова накрыв меня епитрахилью.
— А Федора Алексеевича своего навестишь? Как он поживает?
Старец изучающе взглянул на меня.
— Обязательно навещу, батюшка. Он сообщает, что всем доволен. Ему помогают две послушницы…
— Ну, надо же, даже две! Так, так… Но ты всегда навещай его, навещай… А в поездках храни молитву и она сохранит тебя всюду, хоть в Иерусалиме, хоть в Египте, да… Особо храни мир душевный, «превосходящий всякий ум», тогда поездка будет на пользу. А то, бывает, поедут по святым местам, а в душе святости-то и нет! Ее снаружи не прилепишь… Плотски мыслящие не согласуются с духовными вещами, почему и написано: «Плотские помышления суть вражда против Бога».
— Простите, батюшка, я тоже поступаю часто по-плотски и совершаю ошибки! Недавно видел в Лавре отца Филадельфа. Рассказывает, что к нему приезжал инок Евстафий, которого пришлось отправить из скита, чтобы избежать войны между ними. И отец Филадельф серьезно уверяет теперь, что у них была тогда настоящая дружба… Каюсь в своей ошибке, батюшка, простите!
— Бог тебя простит, отец Симон! Лучше просто любить всякого человека, чем пытаться искать с ним дружбы, которая зачастую переходит в неприязнь. Такая дружба — пустое дело… Даже когда ты ошибаешься, но держишься благодати, вразумление и исправление приходят изнутри, где пребывает Христос, а не извне. Ошибки не раз приводили людей к покаянию и новым открытиям, такова духовная жизнь: без них никаких знаний не приобретешь! Ошибок не бойся, а бойся в них оставаться, да… Сейчас тебе предстоит находиться в миру, а жизнь в миру — словно хождение по тонкому льду: если идешь быстро, пройдешь, остановишься, — провалишься и утонешь! Так и привязанности: стоит лишь привязаться к чему-нибудь в этом мире, сразу проваливаешься и начинаешь тонуть. Поэтому в миру нельзя задерживаться долго, уразумел?
Отец Кирилл строго сдвинул брови.
— Уразумел, отче, благословите! Только у меня есть еще вопрос: часто мне на Афоне приходится выслушивать тяжелые исповеди, от которых я изнемогаю. К тому же чтение огромного количества записок с денежными пожертвованиями от паломников навалилось на душу такой тяжестью, что я начал сильно болеть, словно камни легли на сердце… Что посоветуете?
— Исповеди — это тяжкий крест всех духовников и от этого никуда не уйти, да… Нужно нести немощи людей, которые приходят к тебе. Священник, которому люди боятся исповедовать свои грехи, втайне считает себя более праведным, чем кающиеся ему люди. Они это чувствуют и больше не приходят к такому духовнику. Необходимо ко всем приходящим на исповедь иметь великое сострадание и любовь. Только тот может понести грехи людей, кто смиряет себя ниже всех, да, ниже всех, отец Симон! А в отношении записок вот что тебе скажу: как же ты берешь деньги от незнакомых людей и надеешься, что не будешь за них отвечать?
Я растерянно пожал плечами. Старец сочувственно положил мне руку на плечо:
— Принимать записки и пожертвования и разбираться с ними — это дело больших монастырей и приходов. А если тебе подают поминать некрещеных младенцев, развратных людей, убийц и закоренелых атеистов и ты надеешься ради денег вымолить их всех своими силами? Не бывать такому, отец Симон, не бывать! Потому вот тебе мой совет: не бери ни записок, ни денег от людей, которых ты не знаешь. А если берешь записки, спрашивай, кто в них записан. Следует быть очень осторожным и внимательным к поминовению незнакомых людей, да… Особенно к тем, кто идет против Бога. Самый тяжкий грех — отрицание Бога и святого Евангелия. Те, кто это проповедуют, ведут к самоубийству нации, отрицая всякую возможность обретения святости в этой жизни. Как их поминать на литургии?
— Понятно, отче, простите… Каюсь еще, что не всегда нахожу нужный духовный совет исповедующимся у меня монахам и послушникам. Хочется тут же ответить, а нужного верного слова нет…
Я понурил голову, ожидая укоризны от старца.
— Не так, отче Симоне, не так делаешь… Господь на наши молитвы и просьбы отвечает таким образом, словно взвешивает каждое наше слово и чувство, ибо «Он возлюбил нас до конца», да… Также должны поступать и мы, духовники, чтобы давать ответ по благодати Божией, а не по своему разумению. Каждый раз, когда мы не соединены с Богом, мы выпадаем из этого духовного общения и становимся плотью, в которой Бог не благоволит жить. А ты по-прежнему от себя пытаешься говорить. Это ошибка, серьезная ошибка, отец Симон!
— Понял, батюшка, простите!
Помолчав, я продолжил:
— Некоторые состоятельные люди, которые приезжают на Афон, жалуются на то, что деньги они жертвуют, а благодати за это не получают…
— Потому что жертвуют не живой скорбящей душе, а на различные фонды и программы, как бы откупаясь от людей и считая эти дела не обязанностью, а своей личной заслугой. Если мы жертвуем ближнему большие средства без любви и сострадания, то ничего этим для себя не приобретаем. Благодать за деньги не купишь, да… А когда мы пожертвуем хотя бы копейку из искренней любви и сострадания, то она будет дороже золотых слитков. Умей это различать, сидя на Каруле, — старец внушительно произнес эти слова, чтобы я крепче вник в их смысл.
— Мне кажется, батюшка, Каруля не совсем благоприятное место для меня, — с сокрушением сердечным признался я. — Уже в душе нет того духовного подъема, который был у меня в Абхазии.
— Отец Симон, не будь тем, кто умирает до того, как дождется благоприятных условий для спасения и совершенного отречения от мира. Не следует искать прошлых духовных состояний. В настоящем уже есть все для того, чтобы жить цельно и спасительно. В прошлом этого уже нет, а будущее еще за горизонтом. Если человек живет цельно и собранно в настоящем, он уподобится Богу, у Которого все и всегда есть одно настоящее. Евангельские заповеди говорят нам, что святость спасения доступна всем и потому требует лишь одного — решимости к спасению. Оно есть то, за что не жалко даже отдать эту временную жизнь, чтобы найти ее в вечности…
— Спасибо вам, батюшка, за духовное утешение! Я так вам благодарен, что вы всегда поддерживаете меня и еще больше рад, что имею возможность хоть изредка видеться с вами. Молю Бога, чтобы Он продлил еще ваши лета на этой земле, — я взял болезненную отекшую руку старца и прижал ее к своим губам. — Помолитесь обо мне, отче!
— А ты помолись обо мне у Гроба Господня! Любиши ли мя, отче Симоне? — с обычной светлой улыбкой, как всегда, спросил старец.
— Очень люблю, отче!
— Стремись к совершенному доверию Богу во всем! В твоей жизни главное — еще впереди!
Иеромонах, услышав, что мы прощаемся, постучав, тоже вошел в комнату. Духовник благословил нас обоих.
— С Богом, отцы, с Богом!
Поскольку у нас еще оставалось время, я поехал в Адлер к заждавшемуся меня отцу, а иеромонах отправился к своим родителям в Харьков. В Адлере удалось пожить неделю: сестры уехали по делам на Псху, а к нам на эти дни перебрался послушник Александр (Санча), чтобы порасспросить побольше об Афоне. Федор Алексеевич, соскучившийся по нашей встрече и наслушавшийся рассказов об афонской жизни, сам начал рассказывать: