Страница 95 из 154
— Наш старец Паисий говорил, что если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, у него нет помощи Божией в спасении. Думаю, вы читали, патерас, высказывание святителя Епифания Кипрского: «Истинному монаху подобает непрестанно молиться и петь в своем сердце» Если монах делает это неленостно в уединении и по мере сил в монастыре, то они равны. Я келиот и поэтому мне ближе уединение. Больше мне нечего вам сказать…
Мы вышли от монаха в молчании. Отец Агафодор спросил:
— Ну, как впечатление, отче?
— Мне кажется с ним легко не поговоришь, больше отмалчивается. Вообще как-то разговор не клеился. Наверно, не хотел открываться, — с грустью высказал я свои предположения.
— Монахи говорят, что он большой молчун. А духовник хороший, — заметил отец Диодор.
Следует сказать, что русскому монаху непросто найти духовника на Афоне, вследствие определенной закрытости монашеских общин, объединившихся вокруг какого-нибудь опытного духовника. Если же старец становится известен на Афоне и за его пределами, то стать его учеником еще сложнее. Когда на Святой Горе увеличилось число искателей молитвы из России, нередко приходилось в Дафни или в Карее слышать среди них такие разговоры:
— Отцы, видели в Кавсокалвии старца? Говорят, еще где-то, то ли в Агиа Анне есть скрытый старец, то ли на Капсале, — басил кто-то из компании русских батюшек.
— Недавно пришли братья с Ватопеда, там возле монастыря живет хороший старец. А то слышно, что у румын есть один древний старец, — тоненьким голоском сообщал молоденький послушник, который, похоже, обегал уже весь Афон. Удивительно, что такие же лица и точно такие же беседы доводилось встречать на Афоне и через пять лет, и через десять…
Весьма кстати в тот период появились первые переводы книг святой жизни удивительного монаха и подвижника старца Иосифа-исихаста. Переводы издал в Троице-Сергиевой Лавре наш давний друг, отец Анастасий, директор известного Лаврского издательства. Они произвели на всех почитателей молитвы, в том числе и на меня, самое сильное впечатление: неудержимо ревностный и мужественный дух великого подвижника воодушевлял к сугубой молитве и горячей ревности к спасению души. Его устав всенощных бдений по четкам с поклонами захватил нас своей строгой устремленностью. То, что в нашей молитвенной жизни до сей поры нащупывалось интуитивно, теперь, благодаря книгам старца Иосифа Исихаста, стало ясным и конкретным. Книги оказали нам огромную поддержку в нашем совместном распорядке и открыли богатый опыт Афонской аскетики и молитвы. На Каруле Господь помог нам встать на ноги в духовной жизни, поведя наши души к молитвенному восхождению со ступеньки на ступеньку великой Небесной лестницы.
Ты служил, Господи, обратившемуся к Тебе народу Божию, возвещая ему спасение, ибо Ты- свет, который явился в мир. А я — тьма, сам себя сделавший тьмою, устремившись безоглядно в мир теней и тьмы. Омой и очисти грехи мои, скрывающие непорочность духа моего, призванного Тобою обрести свободу сынов Божиих и жить ею в Духе Святом и стоять в ней непоколебимо, ибо эта свобода — святой дар Твой заблудшим сынам человеческим, среди которых блуждаю и я, заблудший, со своим замутненным сердцем и взором. Отныне устремлюсь же я, дитя Царства Небесного, из построенного мною царства тьмы к бессмертному Царству Божию на крылах покаянной молитвы и благоговейного созерцания! Пусть будет огненная любовь души моей крепостью этих пламенных крыл, чтобы взлетела она к Тебе, восседающему на высоком престоле моей души и сияющему неизмеримою славой, которую ни око человеческое не видело, и которая на ум человеческий не приходила, ибо вся она за пределами представлений и помышлений гордого и сластолюбивого ума, потому что близок Ты, Боже, всякому смиренному и незлобивому сердцу.
МОНАХ ГРИГОРИЙ
Боже, я — пылинка на Твоей ладони! Дунет ветер искушения — и меня нет. Ничто — тело мое и все помышления мои. Бог есть Дух — это известно мне, но познал я и то, что Твоим животворящим Духом сотворено внутреннее мое. Подобный Тебе во всем, скрыт ничтожной пылинкой тела бессмертный дух мой, сроднившийся по дару Твоему с жизнью вечной. Бессильна смерть против духа моего, потому она и гоняется за ничтожной телесной пылинкой и ничто — все достояние ее. Пока я был раб этой жалкой горстки тела моего, все земное преследовало ее — воры, грабители, врачи, политики, ученые. Но когда пугливая душа моя прилепилась к вечному духу внутри меня, сотворенному Тобою, Боже Живой и Вечный, осталась позади смерть моя, ибо встретил я лицом к лицу бессмертие свое в неколебимом Царстве Святого Духа Твоего, в невечернем свете Пресвятой Троицы, в священном созерцании самих истоков присносущего Божественного бытия.
Пока мы занимались поисками духовника, от знакомых паломников пришло известие, что у отца Херувима конфликт с Русским монастырем зашел так далеко, что духовник, со всем своим братством, вынужден был оставить Новую Фиваиду и перейти к болгарам, которые выделили ему келью неподалеку от Зографской пристани. К нему мы и поехали со всем нашим маленьким братством исповедоваться. Но беседа с кротким и любвеобильным схииеромонахом опечалила меня: он твердо настроился бороться с монастырем и отстаивать свои права.
— Отец Херувим, вон русский Андреевский скит в Карее стоит в запустении. Взял бы ты его и сколько пользы принес бы паломникам из России и нашей стране, чем попусту воевать с Русским монастырем! — уговаривал я своего старого друга и духовника.
— Нет, нет, отец, ты не понимаешь… Во-первых, наш монастырь совершенно не прав и они должны это понять. К тому же зло повсюду набирает силу и нам не следует закрывать на это глаза. Нужно бороться! А во-вторых, Андреевский скит для меня будет очень суетен. Будем жить всем братством с болгарами, они русских любят…
На этом мы расстались. Я вспомнил, как этот милый и кроткий монах когда-то рассказывал мне: «Отче, я в детстве очень мечтал стать генералом. Наверное, это настоящее мое призвание…» Спустя некоторое время старец не удержался у болгар. Константинополь-кий Патриарх настоял на выдворении со Святой Горы «смутьяна» схииеромонаха Херувима и его братства. Монахи рассказывали, что он ездил на прием к Вселенскому Патриарху и тот даже топал на него ногами в сильнейшем гневе. Мягкому и кроткому, но воинственному духовнику отцу Херувиму пришлось вновь уехать в Абхазию, о которой он так тосковал. Это меня сильно опечалило…
По дороге, кружащей среди соснового леса и ухоженных виноградников, мы заглянули в небольшой греческий монастырь, расположенный в глубоком ущелье, куда почти не забредали паломники. Эта крохотная обитель еще не увлеклась лихорадочным строительством и спешным ремонтом монастырских зданий на средства Евросоюза, охватившим многие крупные монастыри.
Тихое уединенное место умиротворяло душу. В маленьком скромном храме мы приложились к чудотворным иконам Божией Матери и уже собрались уходить, когда во дворике монастыря, откуда-то сверху, с балкона, раздался негромкий голос, говоривший по-русски с небольшим акцентом:
— Вы откуда, отцы? Из России?
На балконе стоял худощавый монах лет за шестьдесят, с посеребренной бородой.
— Из России, из Москвы, — ответил отец Агафодор. — А сейчас живем в каливе на Каруле…
— А, из Москвы?.. И еще карульские монахи? Поднимайтесь ко мне, — радушно пригласил монах, распахнув вверху дверь.
Мы поднялись на старую деревянную веранду по лестнице с расшатанными ступенями и присели на скрипящую скамью у стола. Старец принес нам кофе и угощения. Даже на веранде слышался запах лекарств. Я внимательно рассматривал этого человека: худой, слегка сутоловатый, длинная седая борода спускалась на грудь. Он имел болезненный вид, но живые умные глаза смотрели зорко и внимательно. Голос его звучал мягко и предупредительно:
— Меня зовут Григорий. Я монах. Живу здесь уже двадцать лет, — не спеша рассказывал он, аккуратно ставя на стол перед каждым из нас стакан с водой и лукум в тарелке.