Страница 14 из 154
— Батюшка, сколько с нами монахов о пустыне разговаривали, о молитве, об Абхазии мечтали, а почти все остались в Лавре… — В моем голосе прозвучала грусть.
— Бывает, бывает, отец Симон, что монахи не могут вернуть первую благодать и остывают, сил не хватает, «ибо осуетились в умствованиях своих». Что долго копится, то долго устраняется. Так и разленение душевное копится понемногу. Нельзя позволять себе остывать духом, да… Горение, горение нужно иметь сердечное к Богу, отец Симон! Кстати, у меня попросил благословения поехать с тобой и присмотреться к абхазской жизни иеромонах Филадельф! Дела свои он устроил, хочет к тебе присоединиться. Ты когда едешь?
Я назвал примерную дату.
— Возьми его с собой, пусть посмотрит, подумает. Господь хочет, чтобы мы в свободном произволении пришли к познанию истины, а не силою знамений и чудес. Он желает, чтобы мы распились с Ним волей своей, как Он Сам распялся за нас Своей волей.
Отец Кирилл говорил в полумраке слабого света лампады, но казалось, что его лицо сияет на фоне икон, мерцающих позади его головы.
— Отче, когда я вступаю в духовный спор, то волнуюсь и не могу сразу найти нужные доказательства. Только потом вспоминаю, как нужно было ответить. — пожаловался я.
— Духовное рассуждение есть Божественная мудрость, и она не дается просто так, да. За нее нужно кровь пролить и смириться до зела. Эта благодатная мудрость проявляется только в мирном спокойном состоянии ума. А тот ум, который возбужден и рассеян, не может иметь никакого рассуждения. Возбужденный ум представляет собой полное заблуждение и иным быть не может. Сама природа возбужденного немирного ума есть всецелое заблуждение. Только ясный умиротворенный ум приходит к духовному просвещению и благодатному рассуждению во Святом Духе: «Духовный судит о всем, а о нем судить никто не может». Всеми силами храни в любых искушениях мир душевный, и Господь не оставит тебя!
— Скажите, пожалуйста, батюшка, как определить, правильно ли ведется духовная беседа?
Меня волновал этот вопрос, в котором я не чувствовал себя достаточно уверенно.
— Если будешь беседовать с кем-либо о Боге, то признаком правильности беседы является присутствие благодати. А разногласия и спорливость в беседах — от лукавого! Умей молиться даже в беседах с людьми, не теряй молитву ни на мгновение и так стяжешь дар духовного рассуждения. Когда находишься один, внемли Богу, а когда говоришь с людьми, внемли своему сердцу. Нужно не столько учить людей, сколько молитвой помогать им спастись!
— Батюшка, я вам очень благодарен за добрые советы! Последний вопрос, и все! — Отец Кирилл улыбнулся и посмотрел на часы, стоящие на тумбочке. — В келье на Грибзе, чтобы не забыть какие-либо важные моменты молитвенной жизни, мне пришлось их записывать. Продолжать вести такие записи или же прекратить?
— Записывай, записывай, потом пригодится…
— Простите, отче, что обременил вас вопросами, а время уже позднее, благословите!
— Бог тебя благословит! Зайди ко мне перед отъездом…
— Непременно, батюшка…
Наместник при встрече, выслушав мою просьбу с упоминанием о разговоре с отцом Кириллом, как всегда, был решителен и краток:
— Благословляю всех, кого пострижешь в монахи, зачислять в насельники Троице-Сергиевой Лавры! Пусть подают документы.
— Благословите, отец Феофан! — с благодарностью поклонился я, не ожидая столь широкого великодушия.
В один из суетных дней, когда я собирался в дорогу, меня разыскал иеромонах, о котором говорил Старец.
— Отец Симон, меня батюшка благословил поехать с тобой в Абхазию, чтобы присмотреться к вашей уединенной жизни…
— Очень рад, присоединяйся, отец Филадельф!
— А что с собой брать?
— Рюкзак побольше, ботинки покрепче и одежду попрочнее. Можно круп разных взять, тоже пригодятся!
— Понял. Почти все это я уже приготовил. Что еще?
Мне нравился этот разумный благочестивый монах.
— Отец Филадельф, а тебе бывает когда-нибудь одиноко?
— Только среди людей, — ответил он, подумав.
— Ну, для уединения это подходит! — сказал я, порадовавшись в душе за нового друга.
В оставшиеся до отъезда дни мне хотелось еще навестить монастырского схимника. В коридоре старого жилого корпуса стоял знакомый запах лекарств и ладана. Я постучал в дверь и произнес молитву.
— Аминь. — Ответивший мне старческий голос был очень слабым, как будто доносился издалека. — А, Симон, слава Богу! Держишься молодцом, выглядишь храбрецом! Очень рад, очень рад… — Схиархимандрит Михаил утомленно приподнял голову от подушки. — Что это ты привез?
Я достал из рюкзака кипарисовые заготовки для резьбы, сыр и баночку меда.
— Ну, спасибо, спасибо, дорогой… А я уж разболелся окончательно… А сыр убери, убери, теперь это уже не для меня! Закончились мои сыры, как и чревоугодие… Ведь у чревоугодника один друг — унитаз! Все внутри у меня вырезали. Теперь уж как Бог даст…
— Помоги вам Господь, отец Михаил, в ваших скорбях…
В моих словах прозвучала неприкрытая печаль.
— Знаешь, Симон, какое великое утешение имею в болезни? Только и благодарю Господа! Ведь тех, кто не имеет скорбей, Ангелы не допускают к благодати. Только в Боге мы познаем, что мы свободны, свободны именно благодаря скорбям, которые освобождают нас от всего земного. Пока вообще все не оставим, что нас держит на земле, чтобы сораспяться Христу. — Схимник помолчал немного, отдыхая. — Вот, недавно скончался отец Моисей: и жил праведно, и праведно умер. Так-то отцы уходят… Царство ему Небесное!
— Вы еще поживете, батюшка, дай вам Бог здоровья! — попытался я переменить тему. — Когда я поступал в семинарию, то был в келье у отца Моисея, мне он очень нравился. Удивительный старец. Очень прямой и искренний, никакого лукавства…
— Не должно лукавствовать человеку пред Христом. Что Бог постановил, то да приемлем со всевозможным смирением. Главное ведь что? Спасение! Правильно я говорю?
— Правильно, батюшка.
— Вот-вот, когда не ждем благодати, тогда она к нам и приходит! Все в руках Твоих, Господи! Где человек стяжает обильную благодать? В покаянии — это первое. В монашеском постриге — это второе. И третье — при рукоположении. Но покаяние — всех выше, ибо оно не дает разлениться душе.
Отец Михаил приподнял голову и перекрестился.
— Отче, так и старец Силуан Афонский говорил. Он еще о духовных бранях много сказал полезного.
Мое замечание заинтересовало схимника.
— А кто он такой?
— Русский монах, подвизался на Афоне в нашем монастыре. О нем недавно хорошая книга вышла с его собственными записями. Написал книгу его ученик, отец Софроний. Хотите, принесу вечером?
— Принеси, принеси… А что он о духовных бранях говорил?
— Сильные духовные брани таковы, что держат душу на грани отчаяния: «Держи ум во аде и не отчаивайся!» Эти слова ему сказал Господь, когда он изнемогал от вражеских нападений…
— Да, уж точно… Временами нам и падения нужны. Для опыта… — Затворник устало посмотрел на меня. — Опыт духовный нелегко дается!
Вечером я принес старцу книгу, а перед отъездом еще раз зашел к нему попросить благословения на дорогу.
— Немного почитал твою книгу, Симон, сил-то у меня мало… А записи Силуана Афонского как Псалтирь — сильно слово его!
Сморщенной старческой рукой он благословил мою склоненную голову. Это было последнее свидание со старцем, принадлежавшим к удивительному поколению подвижников, прославивших Православную Церковь в годы коммунистического безбожия.
На Соловьевской улице меня ожидала новость. Ее сообщил расстроенный отец:
— А дом не удастся продать, сын, как мы с тобой думали!
— Почему, папа?
— Говорят, закон какой-то вышел о приватизации. Нужно владение приватизировать и правильно оформить все документы. А как это делается, я совсем не знаю. И кто эти законы там выдумывает? Как с ума посходили…
Услышав это сообщение, я тоже приуныл, поскольку различные документы и их оформление — не моя стезя, но попытался подбодрить отца.