Страница 131 из 154
— Батюшка, прыгайте, прыгайте! — закричали братья.
Собрав последние силы, я прыгнул на скользкий причал. Меня сразу же окатило холодной водой и обдало пеной. Но до следующей волны мои друзья успели поднять лодку краном. В мокрых ботинках и подрясниках, с которых текла вода, подгоняемые ледяным ветром, мы поднялись в свои кельи. Мне казалось, что больше терять нечего, оставалось только умереть. Но удивительно: то ли от холода и жгучего ветра, то ли от перенесенных переживаний нервный шок как будто сбил температуру, хотя кашель бился в легких, выворачивая их наизнанку. Отец беспокоился за меня и стучал в стенку:
— Сын, ты как? Сын, ты как?
— Папа, не волнуйся! Сейчас переоденусь и приду к тебе! — успокаивал я разволновавшегося старичка, опасаясь передать ему свою болезнь.
Через несколько дней, не знаю почему, благодаря шторму или уколам антибиотиков, которые делал мне отец Агафодор, болезнь прошла, но желудок оказался испорчен лекарствами настолько, что из меня полгода лилась одна вода. По советам обеспокоенных врачей из Москвы я начал принимать какие-то порошки для восстановления микрофлоры кишечника.
— Батюшка, от обезвоживания умирают через месяц, а вы обезвожены уже полгода! Не понимаем, почему вы еще живы?
В телефоне тонкими нотками вызванивал обеспокоенный голос доктора…
Порошки понемногу помогли, но из-за них я начали испытывать чувство сильного голода. Выходя из трапезной и идя по коридору, я уже снова хотел есть. Приходилось поворачивать обратно и садиться за стол, доедая остатки обеда на кухне. Моя ошибка состояла в следующем: постоянно постясь, я получал предписанные антибиотики, от которых сильно жгло в желудке, но не обращал на это внимание. Постная еда не гасила убийственное действие антибиотиков, из-за которых пострадали и желудок, и кишечник.
С приемом порошков, восстанавливающих внутреннюю микрофлору, я начал быстро поправляться, но в то же самое время испытывал сильные муки голода. Прочитав на коробках с порошком врачебные предписания, я узнал, что это же средство рекомендуется для увеличения веса молодых бычков! Мне не хотелось стать подопытным животным и набирать вес, поэтому я прекратил принимать всякие лекарства и решил положиться на волю Божию. К сожалению, после этого двустороннего воспаления легких у меня не осталось никакого иммунитета: я начал простужаться от малейших сквозняков и даже от чихания младенца, когда бывал в городе.
Москва не оставляла меня и на Фиваиде: служение людям имело и обратную сторону. Слишком ревностно я взялся помогать труждающимся и страждущим людям. Три тысячи сообщений в месяц по мобильному телефону отнимали много времени, а длительные телефонные разговоры и беседы вызывали сильную боль и жжение в голове. С тех пор телефон перестал казаться мне помощником, а предстал, как убийца моего времени и здоровья. Вскоре я полностью прекратил всякое телефонное общение.
На Фиваиде появилось много гостей, стало шумно и людно. Когда в одном месте собираются все любители уединения, уединение исчезает. Я попросил братьев приносить еду в такие периоды мне и отцу в кельи, потому что разговоры утомляли нас обоих. Конечно, все приезжающие были хорошими людьми и нравились мне своей честностью и открытостью. По тем временам, и даже нынешним, это были одни из самых лучших православных людей Москвы и Петербурга, во всяком случае для меня.
Из-за наплыва гостей приходилось, бывало, ставить в трапезной дополнительный стол. Некоторые из близких гостей мечтали стать послушниками на Фиваиде. Но через некоторое время они женились самым неожиданным для них образом. Помню рассказ одного нашего несостоявшегося «послушника», симпатичного питерского парня.
— Как только я, батюшка, решил, что стану послушником у вас в скиту, так сразу и женился!
— Как же это случилось, Вячеслав?
Мне стало любопытно.
— Приехал я после Фиваиды домой, в Питер. Позвали меня в наш храм помочь в уборке территории. Смотрю, все прихожане собрались. Община-то у нас дружная. Пока трудились, подошло время обеда. Все сели за стол. А женщины наши разносят простые блюда: суп да каша. Подошла ко мне девушка с подносом. Я почему-то обернулся, а у нее, бедной, поднос с супом в руках задрожал. Так и поженились.
Тем не менее, остался в скиту и был принят в братство преподаватель из Свято-Тихоновского института Антон, искавшей свое место в духовной жизни и почувствовавший на Фиваиде утешение для своего сердца. Братство росло, и с ним росли наши проблемы. Суматоха и суета в нашем скиту начала угнетать отца Агафодора:
— Батюшка, помните, как тихо и по-монашески жили мы на Каруле? — жаловался он. — Нам бы опять какую-нибудь уединенную келью, правда?
— Да, отче, такую келью нам было бы неплохо иметь на Афоне, но только чтобы климат был подходящий. Будем выезжать пока на Пелопоннес, когда я разболеюсь, или на Корфу, — это и ближе, и климат хороший, — отвечал я.
— А для меня самое лучшее время — это Каруля! — пускался в воспоминания отец Агафодор, забывая, что там я потерял все свое здоровье, с таким трудом приобретенное на Кавказе.
Но на Корфу нам не всегда удавалось вырваться: то работы, то шторма держали меня в плену болезней. Я начал выходить на прогулки в сосны над Фиваидой, где по хребтам было свежо и прохладно. Но быстро наступившая жара, без всякого перехода от зимы к лету, загнала меня обратно в душную келью. Климат Новой Фиваиды мне явно не подходил.
В монастыре монах Григорий пока не появлялся, и моя поездка к нему закончилась вновь безрезультатно. В периоды скитской суеты меня выручали скалы Афона, куда я опять стал уходить в свою пещеру, углубляясь в молитву и в безмолвное созерцание. Там случались свои неприятности: однажды вечером в палатке, рядом со своим спальником, я обнаружил скорпиона, который полз к изголовью. Как он не ужалил меня, не знаю. Я рассказал об этом братьям для их предостережения. В другой раз мы шли по каменным осыпям с иеромонахом, поднимаясь к пещере.
— Батюшка, батюшка, да батюшка же! Осторожнее! — услышал я испуганный крик моего друга, шедшего позади. — Вы только что на змею наступили!
— Где змея?
Я оглянулся вокруг, ища ее у ног.
— Она уже в камни уползла! Странно, что она вас не укусила… Должно быть, вы не сильно ее придавили ботинком!
Отец Агафодор покачал головой.
— Что-то с вами много стало происходить непонятного: то болезни, то скорпион, то змея…
Весной у нас произошло знакомство с Думьятским митрополитом Иоакимом, жившим на покое в своем исихастирии на знаменитом острове Тинос, где находится очень известная икона Матери Божией — икона Благовещения, дарующая людям множество исцелений. Владыка Иоаким, прекрасный человек и удивительная личность, стал для нас в тот период самым близким из иерархов Греческой Церкви.
Величественный на людях и с большим достоинством умевший изложить глубокую мысль, в близком общении он был простым, добрым и отзывчивым человеком. Его высокий сан нисколько не мешал ему по-дружески общаться с простыми людьми. Не знаю, чем мы расположили его, но он повез нас в свой исихастирий на остров Тинос. К величественному храму на холме вела дорога длиной метров триста, по которой был проложен резиновый коврик. По нему на коленях ползли паломники, давшие обет Пресвятой Богородице.
У чудотворной иконы митрополит отслужил молебен, во время которого передал эту икону в мои руки, чтобы я приложился к ней. Во время целования этой святыни как будто огонь вышел из нее и вошел в мое сердце, заставив его учащенно трепетать от великого благодатного утешения. Я был очень благодарен Владыке за счастье держать эту необыкновенную святыню у своей груди.
Исихастирий митрополита представлял собой целый комплекс из отдельно стоящего храма и двухэтажного жилого корпуса, в котором в будущем он хотел поселить монахинь. Несколько лет назад митрополит поселил здесь сестер из Молдавии, но они все перессорились и разбежались, о чем Владыка сильно скорбел. Место находилось, что называется, на юру: широкий горизонт бескрайнего моря с красноватыми скалами внизу и склоны мыса, безлесные и голые, в которые ударял нескончаемый северный ветер. Я поежился от холода и угрюмости этих мест, когда Владыка Иоаким стал намекать, что оставит нам исихастирий; казалось, что это место явно не мое. Как ни интересно было предложение митрополита создать на Тиносе женский монастырь с монахинями из России, пришлось, с извинениями, отказаться от этой идеи. В памяти остались некоторые высказывания Владыки: «Православие — не религиозный обряд, а спасение души, поэтому лишь употребляющие усилия входят в него. Царство Небесное возрастает в нас без наблюдения за тем, как это происходит. Путь от младенца до богоподобного человека — величайшее чудо! Как в домостроительстве пришествия Господа, то же самое происходит и в душе верующего человеке: сначала Рождение, затем — Крещение, потом Преображение и Голгофа. Сначала явление Бога в неописуемой славе, затем — в совершенном смирении». Еще запомнилось, что говорил митрополит о современном монашестве: «Наши воспоминания делают людей для нас идеалом, а святыми они становятся сами. Так и монахи: главное — не то, кем нас считают люди, а какие мы есть пред Богом. Поразительное явление — эти монахи! В общем-то, хорошие люди, умные, понимающие, культурные, а вместе жить душа в душу не могут! У этого — тот виноват, а у того — этот! Так и живут порознь… И ведь знают, что если бы они объединились, то сразу бы возникло сильное духовное братство и образовался бы крепкий монастырь. Но нет у многих ни желания, ни сил перешагнуть через себя!»