Страница 103 из 154
Гора Синай издалека бросилась в глаза. Она походила на стадо сбившихся в кучу каменных овец, которые поднялись к облакам и застыли в вышине неба. Под священной горой, где по склону нескончаемым зигзагом тянулась пустынная тропа к вершине, стоял древний монастырь с Неопалимой Купиной, росшей, по преданию, на том месте, где Бог беседовал с Моисеем из пламени, объявшем терновый куст неопалимым огнем. Высокие кипарисы яркой зеленью оживляли серовато-розовый каменный ландшафт.
Нас встретил духовник монастыря, известный старец архимандрит Павел. Он взял конверт, прочитал письмо и взглянул на нас:
— Удивительно! От будущей монахини Маргариты из Греции приехали монахи даже на Синай? Похвально, очень похвально. Живите, молитесь, подымитесь обязательно на Хорив…
Это восхождение на гору словно окрылило нас; не помню ни жажды, ни опаляющих лучей солнца. В сильном воодушевлении мы стояли на вершине возле храма Святой Троицы. Бесконечные, бурые, опаленные жарой хребты уходили далеко к синему горизонту. Удивительно, что где-то вдали клубились грозовые тучи, и там стояла, как указательный перст с неба, многоцветная радуга. Поистине, во всем этом просторе ощущалось что-то могучее и космическое. Действительно, только здесь мог явиться Бог в облачном столпе пророку Моисею. Спуск с вершины шел другой тропой, прямо вниз, в бездонные провалы к подножию горы.
В монастыре архимандрит Павел дожидался нас:
— А ты, отец Симон, чем намерен заняться? Хочешь послужить литургию? — неожиданно спросил он.
— Отче, я слышал на Афоне, что здесь где-то подвизался старец Паисий. Благословите туда подняться в уединение на два дня. После Иерусалима голова кругом идет, простите…
Я с трепетом ожидал ответа игумена.
— Это скит святых мучеников Галактиона и Эпистимии. Бог тебя благословит! Возьми только ключ у привратника, там сейчас никто не живет… А с нами послужит отец Агафодор, так? — игумен вопросительно взглянул на моего друга.
Я поднялся по гладким, словно обкатанным прибоем наклонным валунам к скиту. В нем жило одно уединение. Со скита открывался прекрасный вид на вершину Хорив, куда Господь сходил в облачном столпе. Раскинув на теплых камнях подрясник, я всем жаждущим сердцем отдался молитве. Облака неподвижно стоя-ли в бездонной синеве. Иногда над головой с шумом проносились дикие голуби. Все пространство в сердце и вовне слилось воедино, сладость покоя не от мира сего охватила душу. Так глубоко и блаженно мне давно не доводилось молиться; волны блаженной радости прокатывались через сердце, подобные зыби Божественного океана — океана невыразимого счастья и Божественной любви.
Горячая благодарность к Богу вспыхнула в сердце с такой силой, что слезы невольно брызнули из глаз. Неперестающий плач сопровождал меня днем и даже ночью. Когда я просыпался, то весь подрясник был облит слезами. Из-за сиреневых гор медленно выкатывался огромный диск солнца. Становилось жарко и душно. Белый круг солнечного диска расплывался за высокими, без очертаний, серо-белыми облаками, истомленными жарой. Снизу, из монастыря, доносился слабый перезвон колоколов. Откуда-то издалека слышался крик пастуха; на далеких склонах гор можно было разглядеть крохотные белые пятна — стада коз и овец, медленно ползущих по ржавым каменным уступам. И снова все словно уходило в какое-то мудрое блаженное забытье, отрезая память от мира паломнической суеты и дорожных путешествий.
За те два дня уединения в келье отца Паисия мой неутомимый спутник успел подняться по жаркой безводной тропе на другую большую вершину, не меньше Хорива, — к гробнице святой великомученицы Екатерины и стал выглядеть в моих глазах настоящим героем. Еще у нас состоялся поход к пещере преподобного Иоанна Лествичника, где мы с глубоким благоговением пропели тропарь и величание преподобному, протянув там несколько четок. А также нас возили в Райфу почтить египетских мучеников.
С немым восторгом напоследок я созерцал лик Спасителя на прославленной иконе в музее монастыря. Христос Пантократор стал моей любимой иконой, и я увез из монастыря несколько фотокопий Его чудотворного лика, написанного в стиле энкаустики — восковыми красками в середине VI века. На прощание игумен подарил нам колечки в память о святой великомученице.
Отец Павел, приметив нашу ревность к уединению, решил от себя сделать нам подарок: он выделил для нас микроавтобус прямиком на монастырское подворье в Каире, увязав нашу поездку с какими-то своими делами. Часов шесть мы мчались по пустыне, когда вдруг увидели вдали гигантский корабль, медленно движущийся среди песков.
— Суэцкий канал! — указал на него водитель-араб. — А вон там — пирамиды!
Далеко, на самом краю пустыни, тремя туманными конусами вздымались удивительные сооружения, о которых я читал еще в детстве. По мере того как мы приближались, они росли на глазах. На въезде в город наша машина свернула куда-то в бок, в ужасающе грязные кварталы, на которые было жутко смотреть. Еще немного поплутав, мы въехали в маленький дворик с аллеей из полузасохших пальм. Старик в полосатой пижаме и домашних тапочках повел нас устраиваться в небольшую комнату с высокими окнами и москитной сеткой, которая нисколько не мешала москитам жалить нас всю ночь. В помещении стоял застарелый запах пыли и запущенности.
Вечерело… Мы поднялись на плоскую крышу подворья: было жарко и душно, как обычно. Убывающий овал луны прятался за высокими тускло-пепельными облаками. С высоких минаретов вопили в радиорупоры пронзительными голосами муэдзины — наступило время вечернего намаза. Возле лица надоедливо жужжали москиты, заставив нас поскорей убраться в комнату.
Утром, пыльным и суматошным, отыскав метро, мы поехали к святым мощам апостола Марка, находившимся в одном из храмов старого города. Огромное современное здание в форме базилики заставило нас онеметь от изумления: таких величественных церковных сооружений я еще не видел. Двери были открыты и мы вошли внутрь. В зале, размером с хороший стадион, стояли бесчисленные ряды кресел. Перед ними, на большом помосте, возвышалось длинное узкое сооружение, покрытое красной тканью.
— Должно быть, это гробница с мощами апостола Марка! — предположил я и благоговейно поцеловал край странного сооружения.
Лишь потом я увидел за ним ряд стульев и понял, что это всего-навсего длинный стол для заседаний, покрытый до пола красной материей.
— Ну вот тебе и раз, к столу приложился! Пусть же это поклонение тоже примет от меня святой апостол!.. — исправил я свою ошибку.
Мой друг рассмеялся:
— Впервые вижу, батюшка, как из благоговения прикладываются к столу заседаний! Храм же с другой стороны, там должны быть и мощи, предполагаю…
Действительно, вход в храм оказался с другого конца этого здания. Копты, потомки древних египтян, оставляя обувь у двери, входили внутрь, набожно скрестив на груди руки. Внутри стоял богато драпированный тканью престол, высотой по пояс. Приложив к нему склоненные головы, верующие копты углубленно и сосредоточенно молились.
— Здесь, батюшка, самое место, чтобы прикладываться! — иеромонах слегка подтолкнул меня вперед.
Почтив мощи апостола Марка поклонами и лобызанием, мы уселись в углу на коврик, как остальные паломники, и достали четки. Было очень тихо и очень благодатно…
Ты родил меня в этот мир, Господи, и я возжелал красот, дабы усладилась ими душа моя. Словно грянувший гром с ясного неба услышал я тихий и кроткий глас Твой в юности моей, повелевающий мне спасаться от этого мира. И столько любви, нежности и ласки звучало в небесном голосе Твоем, что оставил я эту землю и весь этот мир и всем сердцем прилепился к Тебе, Иисусе! Для чего же Ты тогда укрыл меня голубым покровом небес и под ноги постелил цветы луговые? Для того, чтобы постиг я, неразумный, что весь окружающий меня мир — словно цвет вишневый для духа моего: созреет он и цвет ему уже не нужен, а нужно лишь одно — единение с Тобою, Единый и преблагой Господи! И чтобы не трепетал я, робкий, отрекаясь от мира сего, сказал Ты: «Мужайтесь! Я победил мир». С Тобою, Боже, и мы, дети Твои, устремляемся на эту великую победу — победу духа над плотью, победу свободы духовной над рабством помышлений, победу света Божественной мудрости над тьмою неведения земного. Ей, гряди, Господи Иисусе!