Страница 42 из 212
И вот я сижу вместе с другим пассажиром, молодым таджиком, в тяжело груженом попутном ЗИЛе, который, пыхтя и задыхаясь, ползет с перевала на перевал. Вокруг, сменяя друг друга, открывались горные дали, одни грандиознее других, но безлесные склоны с выгоревшей от жары травой, удручали меня. Кое-где по ним взбегали поросли мелкого подлеска, но настоящего леса, к которому я привык в горах Абхазии, нигде не было видно. Я сидел рядом с водителем, озабоченно крутившим баранку.
— Скажите, а где же лес? — удивленный открывшимся пейзажем, спросил я.
— Лес? Какой лес? А это что? — он указал на редкие кустарники боярышника и барбариса. — Не лес, что ли? Раз есть лесхоз, значит и лес есть!
Быстро наступила ночь. В открытом окне машины, где торчал мой локоть, кроме освещаемой светом фар безконечной ленты дороги и скалистых обрывов, стояла непроглядная темнота, откуда бил в лицо теплый, с горьковатым запахом асфальта воздух неведомых просторов. Лишь в отдалении мелькали слабые огоньки кишлаков. Ощущение я испытывал такое, словно мы сначала долго взбирались на небо, а потом также долго спускались глубоко под землю. Уже было далеко за полночь, когда мы въехали в освещенный огнями поселок и водитель объявил: «Гарм». Ночевать пришлось в маленькой гостинице, благо в ней оказались свободные места. Утром я вышел на небольшую площадь с кинотеатром «Каратегин» и остановился, чтобы рассмотреть, куда я попал. На юге, прямо над поселком возвышался, подперев облака ледниками, могучий горный хребет, как потом я с удивлением узнал — Петра Первого. Под ним по широкой долине мощным движением несла свои серо-стальные воды, извиваясь от берега к берегу, громадная река — Сурхоб, а позади, на севере, стеной стоял зубчатый хребет Тянь-Шаня.
«Какое величественное место, наверное, таким пейзажем можно любоваться всю жизнь!» — в восхищении шептал я.
Отыскав чайхану и перекусив в ней лепешкой с зеленым чаем и сладким рахат-лукумом, я стал расспрашивать людей, выбирая тех, у которых было доброе выражение лица, о том, где бы мне поработать.
— Ты же русский! — смеясь, сказал мне таджик средних лет бывалого вида. — Вот и поезжай в Халтуробад!
— А где это?
— За аэропортом!
«Странное название…» — думал я, разыскивая на автостанции автобус до аэропорта.
Маленький автобус не спеша привез меня к крохотному зданию местного аэропорта с длинной бетонной полосой перед ним.
— Пожалуйста, подскажите, как мне пройти до Халтуробада? — спросил я русских, покупавших билеты на рейс в Душанбе. Они громко расхохотались:
— Такого места нет, а есть Сейсмологическая экспедиция! До нее еще четыре километра!
Оглядываясь назад, в те туманные дали молодости, изумляюсь тому, какими извилистыми путями и как искусно ведет Бог упрямую душу к узким вратам в Божественную вечность, находя для этого единственно нужных людей и единственно необходимые обстоятельства! Такой промыслительной семьей оказалась для меня чета Халтуриных, одних из лучших встреченных мною в жизни людей и прекрасных ученых. Незнакомого им парня в запыленной выцветшей штормовке, потертых брюках и рваных кедах, они гостеприимно приняли в свою дружную семью. Благодаря Виталию Халтурину я узнал заповедные удивительные районы горного Таджикистана, где человеколюбивый Бог впервые предстал мне лицом к лицу.
Идти утром по горной дороге было одно удовольствие. По широкой долине веял свежий ветер, раскачивая растущие по обочинам высокие тополя. В обрывах слева глухо грохотала река, над синими горными хребтами стояли белые гряды облаков. Войдя в раскрытые ворота Экспедиции с надписью «Институт физики Земли АН СССР», я увидел аккуратные белые домики под пышными белоствольными тополями, повсюду разбегались чистые асфальтовые дорожки с цветущими вдоль них розами и мальвами.
— Простите, к кому мне обратиться по поводу работы? — спросил я у какого-то сотрудника, входящего в один из домиков.
— Идите к Халтурину, вон к тому дому, в конце дорожки!
Подойдя к дому, над входом в который вился виноград, я постучал в стеклянную дверь большой веранды. На стук вышел высокий мужчина, на голову выше меня, с умным приветливым лицом. Мы поздоровались и он, пригласив меня войти, сразу усадил к столу. Затем принес чай и пиалы, выказывая необыкновенное радушие и гостеприимство.
— Значит, хочешь поработать? Ты студент? — он сразу перешел на «ты».
— Да, хочу пожить в горах и поработать…
— Ладно, подумаем… — ответил гостеприимный хозяин и неожиданно предложил:
— Пока можешь остановиться у меня! Зови меня Виталий Иванович!
Мы пожали друг другу руки. В это время в дом вошла миловидная женщина с улыбкой на лице, как оказалась, его жена Татьяна Глебовна, которая в дальнейшем, вместе с мужем, стала моей большой покровительницей. К вечеру вбежали в дом две смешливые девочки, наполнив его смехом и шумом, дочери Халтуриных, учившиеся в местной школе. Мне постелили в зале, на диване, и в эту ночь я впервые чувствовал себя так спокойно, словно снова попал в родной дом, испытывая благодарность к Богу за то, что он привел меня к таким милым и добрым людям. Огни далекого Гарма светили в окна веранды, река глухо шумела где-то неподалеку, и все говорило о том, что душа моя с радостью приняла новые перемены в жизни. От этого благодатного ощущения, с молитвой на губах, я наконец-то уснул.
Утром заместитель начальника Экспедиции, как он именовался официально, повел меня в свою лабораторию, где работала группа молодых людей, в которых сразу можно было узнать физиков. Усадив меня за стол, Виталий Иванович положил передо мной лист с текстом, состоящим из списка простейших задач по физике и математике:
— Нужно посмотреть что ты знаешь! Давай, решай! Через полчаса проверю!
Почти все задачи я кое-как решил, но одна мне упорно не давалась.
— Ну, как дела? — войдя в комнату, спросил он меня.
— Одну задачу никак не могу решить! Простите…
— Ну, вот еще, думай! Это же не задача, а так себе, ерунда!
Но как я ни думал, не мог понять суть этой головоломки. Халтурин терпеливо взялся объяснять мне ход ее решения и вновь ушел. Понимая, что мне не справиться с этой задачей, я поставил в ответ первую пришедшую мне на ум цифру. Виталий Иванович появился снова и спросил:
— Ну, что? Решил? — и, увидев цифру, похвалил:
— Верно, молодец! А как ты ее решил?
— Простите, просто показалось, что ответ должен быть такой…
— Ну, ты даешь! — засмеялся он. — Сразу видно — филолог. Ладно, будешь лаборантом, а пока живи у меня.
— Спасибо вам большое, если только я вас не стесню… — пробормотал я.
— Глупости! — кинул мой начальник и отвел меня в кабинет, где проявлялась фотопленка с записями землетрясений.
Он познакомил меня с молодыми учеными, славными парнями, которые мне очень понравились, а некоторые из этих аспирантов мне очень помогли в будущем. Спросив у своего шефа и друга разрешения осматривать по выходным дням окрестности Экспедиционной базы, в первый же свободный день я взобрался как можно выше по крутому склону ближайшего кряжа на довольно высокую вершину над долиной Сурхоба, вдыхая горячий воздух с запахами чабреца и полыни. Вид оттуда был замечательный: предо мной вдаль уходили горные пики, сливавшиеся на лазурном горизонте с вершинами Памира. Слово «Памир» внушало мне какой-то благоговейный трепет, но пока весь тот таинственный край оставался для меня совершенно неведомым. Еще я исследовал прекрасное ущелье с названием, похожим на русское слово, но произносилось оно у русских, как «Комароу» и к комарам не имело никакого отношения. Река, стремительно мчащаяся с ледников в долину, прыгая с уступа на уступ, вымыла в скалах большие ниши, которые по-таджикски называются «комароб» («комар» означает полость, углубление, а «об» — вода). Кроме великолепных видов на верховья ущелья, я обнаружил в нем множество брошенных одичавших виноградников, с увядшими на ветвях кистями винограда, необыкновенно сладкого, и это вселяло уверенность, что в таких горах можно выжить в уединении.