Страница 141 из 212
Такой мед, по его словам, пчелы берут с фиолетовых цветков рододендрона, которые нельзя ни есть, ни заваривать в чай. Мед же с белых цветков этого растения считается в народе лекарственным и излечивает от всех болезней. Мне дали только слизнуть несколько капель с кончика ножа, и в голове сразу стало холодно, при резком движении в глазах вспыхивали искры. Вероятно, «дурной» мед сильно понижал давление, потому что в скит я брел покачиваясь, кружилась голова. Когда я пришел на Решевей, пришлось залезть в палатку и лежать до вечера.
О «дурном» меде на Псху рассказывают целые истории. К примеру, старший егерь сам видел, как черный медведь разбил на его пасеке улей с «дурным» медом, а затем с ревом катался по траве, изрыгая из желудка его содержимое. Заметив егеря, одурманенный зверь пытался переплыть реку, но его унесло течением. Человеку, съевшему такой мед, нужно неподвижно лежать часами, чтобы прошла тошнота и исчезло головокружение. Удивительно, что после подобной «пробы» не оставалось никаких неприятных последствий. Однако, несмотря на все эти интересные опыты, многозаботливая и хлопотливая жизнь в скиту не удерживала сердце своей привлекательностью — в нем ширилась и росла неодолимая тяга к лесному уединению и неведомым просторам Кавказа.
Любящие суету ищут ложь и запутываются в ней. Любящие душевный мир ищут благодать и спасаются ею. В темных дебрях мирских суждений и представлений живут демоны тщеславия и спорливости, создающие раздоры и распри. В тихих и светлых водах сердечных глубин отражается Солнце мудрости и благодати, приводящее сердца к любви.
ГОРНАЯ ЦЕРКОВЬ И НЕПРОХОДИМЫЙ КАНЬОН
Надежда греет душу, вера питает, и лишь любовь растит ее благодатью Отчего милосердия, ибо она каждую преданную ей душу принимает в себя навечно. Родители рождают детей в жизнь земную, а Церковь рождает своих чад в жизнь вечную. Как отец и мать дорожат каждым своим ребенком, отдавая ему жизнь, так благодать дорожит каждым сердцем, отдавая ему всю себя без остатка, дабы оно возрастало в вере, познании и Любви.
Любая работа красива тем, что в нее можно вложить всю душу. Но всякая деятельность становится ядом для души, когда она вызывает у нас азарт и привязанность, отрывая сердце от Бога и отравляя душу возбуждением. Для следующего подъема всем братством на Грибзу мы загрузили в рюкзаки походную еду: детские каши, которые можно было есть в сыром виде, разбавив родниковой водой, копченый непортящийся сыр сулугуни, сухари и мед, подаренный пчеловодом. Теперь в скиту у нас стояла целая фляга отличного меда, полученного в благодарность от Василия Николаевича. С папоротниковой поляны, проводив ребят после ночевки, мы еще раз спустились на водопад и подняли крупы, муку и соль. В этом переходе я впервые использовал две лыжные палки. Об этом способе передвижения я прочитал у Месснера, и способ мне показался удачным. Андрей тоже приноровился к использованию двух палок, найдя этот метод очень практичным.
Первым делом мы взялись за установку фундамента. Обнаружив поблизости четыре огромных валуна, дружными усилиями с помощью рычагов мы перекатили их на каменное основание под наклоненной пихтой. К нашему кресту мы прикрепили литую иконочку Пресвятой Троицы и с благоговением прочитали перед ней акафист преподобному Сергию. Затем отобрали самые крупные бревна и из них сделали первый венец нашей церкви.
Впервые мне пришлось взяться за плотницкое дело — рубить лапы для углов храма. Архимандрит подарил книгу «Как построить сельский дом». Смотря в нее, я изощрялся и так, и эдак вырубать в бревнах соответствующие пазы. Не зная самой плотницкой техники и не имея навыков работы с топором, я за это умение буквально заплатил своей кровью. Еще раньше, когда я ошкуривал с ребятами бревна, топор вырвался из рук и вонзился в правую стопу, рядом с пальцами, пробив ботинок. Жуткий вид топора, торчащего в ноге, привел меня в растерянность: что теперь делать и смогу ли я ходить? Вытащив топор, я заклеил рану куском мумие и забинтовал ее, продолжив работу под соболезнующие вздохи своих помощников. На удивление, рана затянулась за неделю, оставив небольшой шрам.
Второй раз, работая с Андреем на стене церкви, я сидел верхом на бревне, вырубая паз. Топор соскользнул с бревна и вонзился в правую ногу, чуть выше колена. Эту рану я тоже заклеил кусочком мумие и крепко перебинтовал. Горестные мысли проникли в сердце: «Почему это происходит? Конечно, по моим грехам и рассеянности…» — укорял я себя. С той поры основным моим правилом стало перед началом всякого дела читать молитвы от всех искушений, поранений, ударений и падений, прося у Бога защиты и укрепления в молитвенном внимании. С этого времени такие случаи прекратились.
Несмотря на мои раны, работа спорилась, и нам за неделю удалось поднять строение до человеческого роста. Теперь началось самое сложное — нужно было пропилить двуручной пилой ровные проемы для двери и двух окон. Как мы ни старались пилить ровно, пила то и дело уходила вбок, оставляя большие зазоры. Сожалея о своей неумелости, вставили в проемы дверь и окна. Церковь сразу приобрела зримые очертания. Пропорции ее казались нам удивительно красивыми.
Помня, как местные жители устанавливали стропила («выше стропила, плотники!»), мы взялись и за это. Однако пришлось изрядно помучиться, чтобы удержать тяжелые балки на высоте и еще закреплять бревна скобами, загонять их ударами тяжелого молота. Тем не менее и это удалось закончить. Не хватало только самой крыши, потому что кровля находилась в тайнике на водопаде. Правда, еще не были готовы полы. Я не успел наколоть досок клиньями. Мы оставили эти работы на осень.
Наконец настала пора похода, которого мы с Андреем ожидали с нетерпением. Перед нами лежал совершенно непроходимый верхний Бзыбский каньон, по которому никогда не ступала нога жителя Псху. Туда не забредали даже охотники. В книге, описывающей географию Чедыма, вершина которого вздымалась над Бзыбским хребтом, говорилось, что в Абхазии, оказывается, есть свой «Бермудский треугольник» — непроходимые ущелья с крутыми водопадами, где пропадают охотники и туристы. Все эти места находились рядом, только по ту сторону Чедыма.
В письме я испрашивал благословения у батюшки осмотреть этот район сверху, с хребта, чтобы, в случае нашего изгнания из заповедника, перейти в более глухие места. В последнем письме отец Кирилл разрешил нам присмотреться к этим ущельям, не входя в глубь самой территории. Один из таких участков, Верхний Бзыбский каньон, находился вверх по Бзыби, сразу за Грибзой.
В бинокль, со скал нашей поляны, круто обрывающейся на восток, мы заметили прекрасную долину, посреди которой возвышалась покрытая пихтами коническая гора. Еще отец Пимен, увидев ее с вертолета, вместе со мной мечтал построить там храм в честь святого Иоанна Предтечи. Над этой замечательной долиной возвышалась громадная вершина Герванта, за которой в облаках стояли ледяные гиганты Эрцог, Ульген, переходящие в двуглавый Эльбрус.
Рассвет выдался хмурый. По ущелью наползали клочья тумана, тянуло сыростью, но нас выручало бодрое настроение. Мы с ходу ринулись вниз по обрывам, надеясь без всяких задержек переправиться чрез Грибзу. Но прямой путь оказался значительно труднее длинного обходного. Изрядно промучившись на скользких скалах и ободравшись в мокрых кустарниках, мы наконец оказались на берегу бурного потока.
То, что сверху представлялось красивым голубым каскадом, на месте предстало ревущей стремниной из брызг и пены, перейти которую мы не решались. Теперь у нас в запасе имелась веревка. Один ее конец я привязал за дерево на скале, метрах в трех над рекой, а другой попытался перебросить через ревущий приток, привязав к веревке камень. Но клокочущий напор воды стягивал веревку в поток, когда она провисала.
— Батюшка, бросайте мне веревку! — пересиливая шум воды, крикнул мне товарищ.
Я сверху скинул ему конец веревки. Он обвязал ее у себя на груди и — не успел я опомниться, как он разбежался и прыгнул через реку. Прыгнул он, как настоящий отчаянный каскадер, — распластавшись в воздухе и вытянув руки вперед. Пролетев над стремниной, Андрей ухватился за кусты на другом берегу реки. Хотя он был почти на берегу, ноги его попали в воду, и похоже было, что он ударился правой ногой о подводный камень. Лицо его морщилось от боли. Удар в воде о камень всегда больнее, чем на суше.