Страница 32 из 68
– Не сразу. Помолчи пока, ладно?
И Джейк замолчал. Он сидел тихо, и только в его напряженном взгляде читалось неприкрытое подозрение, пока он наблюдал, как стрелок совершает свой неспешный ритуал: чистит револьверы.
Стрелок убрал револьверы в кобуры.
– Сними рубашку, Джейк, и дай ее мне.
Джейк с явной неохотой – может быть, он стеснялся своих выпирающих ребер – стянул через голову вылинявшую рубашку и протянул ее Роланду.
Стрелок достал иголку, которую всегда носил при себе в боковом шве джинсов, потом нитки – из пустой ячейки в патронташе – и принялся зашивать длинную прореху на рукаве рубашки. Потом он вернул рубаху Джейку и тут же почувствовал, что мескалин начинает действовать: желудок стянуло, а все тело как будто свело судорогой.
– Мне пора, – сказал он, поднимаясь на ноги.
Мальчик тоже приподнялся; по его лицу прошла тень беспокойства, а потом он сел обратно.
– Вы там поосторожнее, – сказал он. – Пожалуйста.
– Не забывай про челюсть.
Проходя мимо, стрелок положил руку на голову Джейку и потрепал его по светлым, цвета созревающей кукурузы волосам. Испугавшись собственного порыва, стрелок коротко хохотнул. Джейк смотрел ему вслед с тревожной улыбкой – смотрел, пока стрелок не скрылся из виду в сплетении ив.
V
Стрелок направился к кругу камней, остановившись всего лишь раз, чтобы напиться прохладной воды из ручья. Склонившись к воде, он увидел свое отражение в крошечной заводи, обрамленной мхом и плавучими листами кувшинок; на миг стрелок замер, зачарованно глядя на себя, как Нарцисс. Его сознание уже начало перестраиваться, течение мыслей замедлилось, преодолевая, казалось, возросшую многозначность каждого понятия, каждого импульса восприятия. Вещи вдруг обрели глубину и весомость, прежде сокрытые. Стрелок помедлил еще мгновение, потом поднялся и вгляделся в сплетение ив. Сквозь ветви струился свет солнца – золотистый и будто сотканный из пылинок. Стрелок постоял пару секунд, наблюдая за пляской пылинок и крошечных мошек, а потом пошел дальше.
Прежде это снадобье частенько его раздражало: его «эго», слишком сильное (а может, еще и слишком примитивное), не получало удовольствия от того, что его затеняли, отодвигали на задний план, делая мишенью для более чутких, более проникновенных эмоций – они щекотали его, как кошачьи усы, и его это бесило. Но на этот раз ему было спокойно. И это было хорошо.
Он вышел на поляну, вступил в круг и встал там, позволив своим мыслям течь свободно. Да, теперь оно надвигалось быстрее, настойчивее и жестче. Трава резала глаз своей зеленью; казалось, стоит только коснуться ее рукой, и рука тоже окрасится в зеленый. Он еле сдержал шаловливое искушение – попробовать.
Но прорицательница молчала. Не было и сексуального возбуждения.
Он подошел к алтарю и застыл на мгновение перед плоским камнем. Мысли путались. Зубы во рту ощущались как что-то лишнее, чужеродное – словно крошечные могильные камни в розовой влажной земле. Мир наполнился светом, слишком резким и ярким. Стрелок взобрался на алтарь и лег на спину. Его сознание превратилось в дремучие дебри, мысли – в причудливые растения, которых он в жизни не видел и даже не подозревал, что такие бывают: густое сплетение ив на берегах мескалинового ручья. Небо стало водой, и он воспарил над ней. От одной этой мысли голова у него закружилась, но его это уже не тревожило.
Ему вдруг вспомнились строчки из одного старинного стихотворения, на этот раз – не детские стишки, нет. Его мама боялась всех зелий и неизбежной потребности в них (как боялась она и Корта, и его обязанности бить мальчишек). Эти стихи дошли до них из одного из Убежищ мэнни к северу от пустыни, где люди все еще живут в окружении механизмов, которые в основном не работают… а те, что работают, иногда пожирают людей. Строки кружились в сознании, напоминая ему – безо всякой связи, как это всегда и бывает при мескалиновом наплыве – о снежинках внутри стеклянного шара, который был у него в детстве, такой таинственный, полусказочный шар:
В деревьях, нависающих над алтарем, проступали лица. Как зачарованный, он отрешенно смотрел на них: вот дракон, извивающийся и зеленый, вот древесная нимфа с манящими руками-ветвями. Вот живой череп, расплывающийся в ухмылке. Лица. Лица.
Внезапно трава на поляне затрепетала, склонилась.
Я иду.
Я иду.
Смутное волнение в глубинах его плоти. «Не слишком ли далеко я зашел?» – успел еще подумать стрелок. От душистой травы на Спуске, где они лежали со Сюзан, – вот до такого.
Она прижалась к нему: тело, сотканное из ветра, грудь – из сплетения ароматов жасмина, жимолости и роз.
– Пророчествуй, – сказал он. Во рту появился противный металлический привкус. – Скажи все, что мне надо знать.
Вздох. Тихий всхлип. Плоть стрелка напряглась, затвердела. Лица склонялись к нему из листвы, а за ними виднелись горы – суровые и безжалостные, с оскаленными зубами вершин.
Тело, прильнувшее к нему, вдруг заерзало, пытаясь его побороть. Он почувствовал, как его руки сами сжимаются в кулаки. Она наслала ему видение. Пришла к нему в облике Сюзан. Это Сюзан Дельгадо лежала сейчас на нем. Сюзан, прелестная девушка у окна, которая ждала его в заброшенной хижине гуртовщика на Спуске – ждала, распустив волосы по спине и плечам. Он отвернулся. Но ее лицо вновь оказалось у него перед глазами.
Розы, жимолость и жасмин, прошлогоднее сено… запах любви.
Люби меня.
– Предсказывай, – сказал он. – И говори правду.
– Пожалуйста, – плакала пророчица. – Почему ты такой холодный? Здесь всегда так холодно…
Руки скользили по телу стрелка, дразнили его, разжигали огонь. Тянули. Подталкивали. Увлекали. Ароматная черная щель. Влажная, теплая…
Нет. Сухая. Холодная. Мертвая и бесплодная.
– Сжалься, стрелок. О пожалуйста. Прошу тебя. Умоляю о милости! Сжалься!
– А ты бы сжалилась над мальчиком?
– Какой еще мальчик?! Не знаю я никакого мальчика. Мальчики мне не нужны. Пожалуйста. Я прошу.
Жасмин, розы, жимолость. Прошлогоднее сено, где еще теплится дух летнего клевера. Масло, пролитое из древних урн. Бунт плоти.
– Потом, – сказал он. – Если то, что ты скажешь, как-то мне пригодится.
– Сейчас. Пожалуйста. Сейчас.
Он позволил своему сознанию раскрыться перед ней, но только – сознанию, разуму, который есть полная противоположность чувствам. Тело, нависающее над ним, внезапно застыло и словно бы закричало. Его мозг превратился в канат, серый и волокнистый – и каждый как будто тянул этот канат на себя. На несколько долгих мгновений исчезли все звуки, кроме тихого дыхания стрелка и легкого дуновения ветра, от которого лица в листве дрожали, строили рожи, подмигивали ему. Даже птицы умолкли.
Ее хватка ослабла. Снова раздались рыдания и вздохи. Нужно действовать быстро, иначе она уйдет, ибо остаться теперь означает для нее ослабнуть, опять раствориться в бесплотности. По-своему, может быть, умереть. Он уже чувствовал, как она отступает, ускользает из круга камней. Ветер выводил на траве трепещущие, перекошенные узоры.
– Пророчествуй, – сказал он и сурово добавил: – И говори правду.
Тяжелый, усталый вздох. Он бы уже сейчас сжалился над ней и выполнил ее просьбу – если бы не Джейк. Если бы вчера ночью стрелок опоздал, Джейк был бы мертв. Или сошел бы с ума.
– Тогда спи.
– Нет.
– Тогда пребывай в полусне.
То, о чем она просила, – это было опасно. Но, наверное, необходимо. Стрелок поднял глаза к лицам в листве. Там шло представление: целое действо ему на забаву. Миры возникали и рушились у него на глазах. На слепящем песке вырастали империи – там, где вечные механизмы усердно трудились в припадке неистового электронного сумасшествия. Империи приходили в упадок и погибали. Вращение колес, что трудились бесшумно и бесперебойно, потихоньку замедлялось. Колеса уже начинали скрипеть и визжать, а потом останавливались навсегда. Сточные канавы концентрических улиц, обшитых листами нержавеющей стали, заносило песком под темнеющими небесами, полными звезд, что сверкали, как россыпи холодных камней-самоцветов. И сквозь все это несся ветер – умирающий ветер перемен, пропитанный запахом корицы, запахом позднего октября. Стрелок наблюдал, как меняется мир, как мир сдвигается с места.