Страница 10 из 16
– Вы знаете мистера Блэра? – потрясенно воскликнула миссис Клаф.
Глянув в зеркальце заднего вида, я сменил выражение лица с уверенного на загадочное и спросил:
– Разве кто-нибудь знает Тони Блэра по-настоящему? Думаю, даже Чери скажет, что она не знает Тони по-настоящему.
Миссис Клаф приструнила детей, которые теребили флакончик с сосновым освежителем воздуха, и слегка раздраженно вопросила:
– Но вы с ним встречались и разговаривали? Ему известно ваше имя?
Я был вынужден признаться, что нет, я никогда не встречался с Тони Блэром; нет, никогда не разговаривал с Тони Блэром; и нет, Тони Блэр не знает моего имени. Остаток пути мы проехали в молчании. Миссис Клаф следует поступить в лестерширскую полицию – она принесет много пользы в отделе уголовного розыска.
Вернувшись домой, я обнаружил у двери найджеловский фургон от магазина «Некст». Найджел сидел на кухне и пил чай с матерью и Иваном Брейтуэйтом. Мама дефилировала между кухонным и разделочным столами в новом ярко-красном брючном костюме, который (по моему мнению) кошмарно не сочетается с ее рыжими волосами. Однако Иван Брейтуэйт (пятьдесят пять лет, самое время пустить в расход) бубнил:
– Необычайно элегантный костюм, Полин, но его нужно носить с туфлями на шпильках.
Как этот Брейтуэйт смеет советовать моей матери, какую ей носить обувь! Этот человек – ходячая насмешка над модой. Он просто Помпея мужской одежды в своих джинсах «Роэн» и в сандалиях «Биркенсток» с белыми носками.
Я заметил Ивану, что меня удивляет, как он нашел время на чаепитие, – разве ему не положено помогать Пандоре общаться с местной прессой? Он ответил, что уже написал сообщения для печати. Одно – на случай победы Пандоры и одно – на случай поражения. Еще Иван сообщил, что к Пандоре проявляет большой интерес общенациональная пресса, потому что она исключительно красива и у нее длинные волосы. У прочих кандидаток от Лейбористской партии короткие стрижки и слишком маленький размер лифчика. Кроме того, несмотря на уроки макияжа, они накладывают косметику, словно двухлетки, дорвавшиеся до косметического отдела аптеки «Бутс».
Меня потрясло легкомысленное отношение Брейтуэйта к демократическому процессу. Я так и не услышал от него слов об убеждениях, принципах и политическом кредо его дочери. Пришлось самому произнести речь на эту тему а заодно напомнить Ивану что однажды он покинул Лейбористскую партию по принципиальным соображениям (кто-то мухлевал с деньгами на общественные чаепития).
Найджел – наверняка, чтобы только заполнить паузу в разговоре – сказал, что ему жаль слышать о крахе моего брака. Я прожег мать испепеляющим взглядом. У нее все-таки хватило совести покраснеть и отвернуться (еще один малосочетающийся оттенок красного). Найджелу я ответил, что, напротив, очень рад был покончить с этим браком. А мама сказала:
– Напротив, это Жожо была рада с ним покончить.
Я сказал, что не понимаю, почему она развелась со мной. На основании какого такого безрассудного поведения? Мама ответила:
– Да будет тебе! А как же ссора в Котсволде из-за чихания? Это три дня продолжалось, между прочим.
Речь о том случае, когда я обвинил Жожо в том, что она чихает напоказ, делая чрезмерное ударение на «чхи!» в слове ‹Ап-чхи!». Более того, «чхи» длится дольше, чем того требует заурядный физиологический акт. В конечном счете я предъявил Жожо обвинение в том, что своим выразительным «чхи!» она желает привлечь к себе внимание толпы. А Жожо в ответ указала, что она чернокожая ростом метр восемьдесят на последнем месяце беременности, на голове у нее тысяча косичек с бисером и в данный момент она идет по улице английского провинциального городка, население которого состоит исключительно из белых европеоидов. Так что нет ничего удивительного в том, что аборигены пялятся на нее, разинув рты.
– Мне много чего недостает, Адриан, но во внимании я недостатка не испытываю! – заявила Жожо.
И снова чихнула, неприлично растянув «чхи». Мужчины, между прочим, и не за такое убивали. Я так и сказал ей. Мама и папа, которых я по глупости пригласил пожить в нашем домике, подло приняли сторону Жожо. И меня практически бойкотировали.
Тем временем эксгибиционизм Жожо все усиливался. Теперь она не только растягивала «чхи!», но и делала совершенно неприличное ударение на «Ап». Я безмерно страдал. Когда мы вернулись домой в Сохо, доктору Нг, моему личному врачу, пришлось выписать мне антидепрессант под названием «прозак».
Вскоре после котсволдской катастрофы родился Уильям, по моей настоятельной просьбе – в лягушатнике Королевского лестерского роддома. Он присоединился к династии Моулов, сделавших здесь свой первый вдох (в родильном доме, а не в родильном бассейне). Я лично пожелал, чтобы Уильям попал в этот мир через теплую воду при мерцании свечей и под музыку Баха, как предлагалось в листовке Общества радикального акушерства. Однако Жожо почему-то долго противилась, уверяя, что во время родов предпочла бы находиться в бессознательном состоянии. Я выразил удивление, сказав:
– Мне жаль слышать эти прискорбные слова, Жожо. Я был склонен думать, что ты, будучи африканкой, исповедуешь естественный подход к деторождению.
Но, к моему крайнему изумлению, Жожо сначала расплакалась, потом рассердилась и, немотивированно повысив голос, закричала:
– Почему бы тебе, когда у меня отойдут воды, не подыскать мне поле, где бы я могла работать во время родов? И на этом поле обязательно должен расти баобаб, потому что я, будучи африканкой, стану естественно рожать под его ветвями. И как только я рожу, то сразу привяжу ребенка за спиной и вернусь к полевым трудам!
Так получилось, что родильный бассейн оказался сплошным разочарованием. Акушерка поручила мне поймать послед Жожо детским сачком. Последний раз я пользовался таким сачком в восьмилетнем возрасте, и ловил я тогда головастиков, которых потом подкладывал в банки с вареньем. Вследствие трагического стечения обстоятельств сачок мне не пригодился, ибо я упустил момент рождения сына, потому что моя легкомысленная мать именно в этот сакральный момент решила позвонить в роддом и поинтересоваться, как дела. Никогда ей этого не прощу.
Иван Брейтуэйт пригласил нас с мамой, Найджела и его друга Норберта на оглашение результатов выборов в городскую управу. После оного мероприятия должно было последовать праздничное веселье в гостинице «Красный лев». Моего отца и миссис Таню Брейтуэйт он даже не упомянул. Их уже вычеркнули из истории, как Сталина или Аниту Харрис.[15]
После отвратительного ужина, приготовленного мамой на скорую руку и безо всякого желания (кусочки омара и восточный сыр от «Анкл Бенз»), я отправился наверх и попытался уговорить отца встать с кровати. Сказал ему, что опрос избирателей на выходе с участков благоприятен для Пандоры.
– Мне наплевать, Адриан, – ответил он. – Мне на все наплевать. Моя жизнь прошла впустую, я ничего не сделал и нигде не был. Мое имя не известно никому, кроме семьи и Комитета отопительных систем. У меня не было даже пятнадцати минут славы, обещанных этим долбаным Энди Уорхоллом.
– Это сказал Маршалл Мак-Люэн.[16]
– Вот видишь, – простонал отец и уткнулся в стену.
Я пустил в ход иронию, напомнив, что он все-таки был знаменитым, пусть не пятнадцать минут, но пять уж точно. Когда мы отдыхали на приморском курорте Уэллс, его отнесло в море на надувном матраце, имитировавшем вставные челюсти. Он проплыл две мили, прежде чем его лебедкой выловили летчики Королевских ВВС. Это событие попало в региональный выпуск теленовостей «Страна сегодня» и на первую страницу «Лестер меркьюри». Даже «Дейли телеграф» опубликовала такую вот заметку:
Житель Лестера, которого сняли с надувного матраца в форме вставных челюстей, был назван капитаном Ричардом Брауном из Вертолетной спасательной службы Королевских ВВС «распоследним дебилом».
– В районе левого нижнего резца имелась небольшая течь, – сообщил нашему корреспонденту капитан Браун, – и этот дебил долго бы не продержался.
Капитан Браун призвал законодателей запретить гражданским лицам заходить в море. «Море – не игрушка», – сказал он нашему корреспонденту.
15
Эстрадная певица и актриса, отметилась участием в мюзикле «Кошки».
16
Херберт Маршалл Мак-Люэн (1911–1980) – канадский социолог и философ, теоретик коммуникационных технологий и создатель теории о массовой культуре. Фраза о пятнадцати минутах славы принадлежит, конечно же, Энди Уорхоллу – любимому объекту Мак-Люэна в его философско-социологических построениях.