Страница 90 из 92
– Он напротив. Нужно только в коридор выйти.
– Выходите, только быстрее, пожалуйста.
– Боюсь.
– Чего?!
– Охранника. Он же запретил расходиться. Может, все вместе сходим?
– О, господи, зачем мы-то пойдём, если вам приспичило, - вздохнул
Семёныч, и направился к коллеге Ван Дамма, любезничавшего с одной из
секретарш. Тот, выслушав его, окинул пристальным взором переминавшегося с
ноги на ногу Рудика, и разрешающе кивнул головой. Мол, иди, ссыкун.
Пока литератор отсутствовал, руководитель, заметно нервничая,
принялся шёпотом что-то обсуждать с сенатором-олигархом. По обрывкам
долетавших до меня фраз я понял – спорят, кто будет финансировать проект
объединения русскоязычных соотечественников в Германии. Леонид Борисович
в принципе был не против «взвалить» эту благородную ношу на себя, но при
условии, что первый транш внесёт Кремль. Мой же старинный друг пытался
втолковать ему, что Кремль ничего не даст, поэтому лучше сразу начать
финансирование.
До чего-то конкретного договориться они не успели. В приёмную влетел
литератор и – с порога:
– Всё поменяли, а о сортире забыли. Там унитазы ещё советские и мыла
нет.
– Молчать! – прошипел руководитель, и в эту же самую минуту
распахнулась дверь бывшего сусловского кабинета. Кто её отворил, я так и не
понял. Может быть, ещё один охранник, прятавшийся в потайной нише. А
может, сработал некий фотоэлемент. Не знаю. Впрочем, это не важно.
Хозяин кабинета встретил нас радушной улыбкой и, едва
поздоровавшись, предложил чай с сушками.
– Крепки традиции, – пробурчал несгибаемый патриот-антикоммунист, но
от чая с ссушками не отказался. Мы расселись за длинным полированным
столом и наш руководитель, строго посмотрев на литератора, стал поочерёдно
представлять каждого из нас. Конечно, «кардинал» знал о нас всё, если не
больше того, что каждый из нас знал о себе сам, но то, что он услышал,
наверняка его потрясло. Впрочем, он даже не пытался этого скрыть.
Подозреваю ему даже вспомнилась сцена из «Двенадцати стульев», когда
Остап вместе с гигантом мысли, отцом русской демократии Кисой
Воробьяниновым в гостиной мадам Грицацуевой учредили Союз «Меча и
орала» и принялись выбивать деньги у нэпманов для борьбы с детской
беспризорностью…
– Итак, если я верно понял, – сказал Владислав Юрьевич, – вы хотите
создать организацию соотечественников, которая бы развивала дружбу между
Россией и Германией, а конкретно между всеми теми, кому небезразличны
русский язык и российская культура?
– По сути, такая организация уже есть, – подал голос культуртрегер, - вот,
например, у нас на Рейне – Совет иностранцев. Так мы…
– Да, организация есть, – перебил его Семёныч, - остались некоторые
формальности с регистрацией, ну и хотелось бы скоординировать свои
действия с Россией. В принципе для этого мы и приехали.
– И правильно сделали, – сказал Владислав Юрьевич. – О вашей
инициативе будет доложено Владимиру Владимировичу. Он у нас ведь
германист. Кстати, ваши, то есть, наши соотечественники из Франции тоже
создают нечто подобное. Ну а пока оказывают бывшей родине конкретную
помощь. В том числе материальную.
Произнеся эти слова, он умолк. Молчали и мы. Пауза затягивалась.
– Я вот кортик привезла. Дедушкин, – мило улыбнувшись, обратилась к
«кардиналу» художница-дворянка. – Но его, кажется, похитили. А я хотела
подарить его России. Конечно, это не яйца Вексельберга65, но всё же реликвия.
– Одно нас всех греет, что кортик пропал именно в Москве, – неожиданно
подхватил елейным голосом литератор Рудик, – а уж отсюда просто так его не
вывезешь. Он здесь останется. Он ещё послужит…
– Точно, – закивал главный аусзидлер. – Отсюда и самому не просто
уехать. Не то что с кортиком… Впрочем, как и влететь.
– Ну что ж, Вексельберг возвратил России яйца, – попытался увести
разговор из опасной зоны руководитель нашей делегации, – а вот мы решили
сблизить эту идею с соотечественниками.
– Простите, – улыбнулся хозяин кабинета, – я не совсем уловил связь
между кортиком, яйцами Вексельберга и вашей организацией.
– Кортик, как и редкие книги эмигрантов первой и второй волн, рукописи
российских философов, живопись, авторские ювелирные изделия, такие, как
яйца Фаберже – это ценности, возвращаемые России, в том числе и с нашей
помощью, – неожиданно даже для самой себя провозгласила Ксения
65 Олигарх Виктор Вексельберг приобрел у наследников Малкома Форбса 194
ювелирных изделий работы Карла Фаберже, включая девять пасхальных яиц, общей
стоимостью порядка 120 млн. долларов, и возвратил их в Россию.
Фёдоровна. – Материальная сторона, конечно, для нас тоже важна, но скорее,
как подпорка духовной.
– Понятно, – сказал «серый кардинал», но по всему было видно, что
едва мы покинем кабинет, как он даст команду во всём разобраться. И хорошо,
если только с кортиком. – Да, друзья, – продолжил он, – но ведь недаром
говорят: там – деньги и свобода, здесь – вера и любовь.
– Вот мы и приехали за верой и любовью, – подхватила его интонацию
художница-дворянка.
– Ну не только за этим, - поспешил уточнить Семёныч. – Тем более что у
нас имеются конкретные предложения по реализации взаимовыгодных проектов
в области культурно-зрелищных мероприятий, издательской деятельности,
создания русских школ и центров русской культуры.
– Иными словами, Россия, русский язык и культура вам не безразличны?
– всё так же улыбаясь, спросил «серый кардинал».
– Мы без них просто погибаем, - обречённо вскрикнул культуртрегер. –
Естественно, в фигуральном смысле.
– Значит, погибаете, - не то констатировал, не то уточнил «серый
кардинал». – Ну что ж, в таком случае…
Не окончив фразы, он неспешно поднялся с кресла и направился к
письменному столу, стоящему у широкого в полстены окна и взял в руки какую-
то бумагу.
Не знаю, кто и что в этот момент подумал, но мне представилось, что
сейчас он предложит всем нам переехать из Германии в Россию. Мол, коли так
невмоготу, то милости просим обратно. Всех. С домочадцами и реликвиями в
придачу.
Наверняка та же мысль посетила и моего старинного товарища, а также
проводника-олигарха, скромно примостившегося на стульчике ближе к выходу.
Товарищ мой занервничал, о чём я догадался по его глазам. Обычно
добрые, как у киношного дедушки Ленина, они вдруг стали колючими. А вот
олигарх неожиданно стал походить на кота. Такого, знаете, длинного, худого,
но не от голода, а от правильного питания чёрного котяру.
В отличие от моего товарища, олигарх совершенно не озаботился сменой
вектора разговора, а принялся, как мне подумалось, вычислять выгоду от
«добровольного» перемещения части русскоговорящих жителей Германии в
Россию. Причём организованно, на основании некоего Указа, Меморандума, а
то и государственной программы возвращения соотечественников.
Но я ошибся. Не в смысле намерений филантропа-олигарха и опасений
нашего руководителя, а в смысле содержания бумаги. Это был не план
репатриации соотечественников (он в Кремле возникнет позже), а график
нашего визита.
– Я вижу, что в Москве вы поработали, – сказал нынешний хозяин
«калошного кабинета», – и, считаю, что перспективы у идеи хорошие.
– Хорошие, хорошие, – заверил его Семёныч.
– В таком случае…
– А может, мы сфотографируемся на память? – подал голос,
истомившийся непривычно долгим молчанием литератор Рудик. – Так сказать,
увековечим событие.
Услышав это его предложение, Семёныч моментально сменил ленинский
прищур на сталинский, каким его описывают Анатолий Рыбаков и Василий