Страница 5 из 92
группировки, плёл и расплетал всевозможные интриги и был готов в массовом
порядке приступить к написанию анонимок, а заодно «открытых писем». Вслед
за которыми, как известно, прибывают комиссии, и начинается что-то
невообразимое.
И вот в момент, когда руки особо нетерпеливых моих коллег уже
вставляли листы бумаги в пишущие машинки, чтобы просигнализировав, куда
надо разоблачить «злодеев», по кабинетам веером разносились звонки
внутренних телефонов, оповещающие голосом редакционной секретарши
Марины, что все сотрудники срочно приглашаются на собрание к главному
редактору.
Гуськом и в полном молчании мы переступали порог его кабинета, как
правило, не подозревая, зачем он нас собирает. Может, с целью огласить некую
важную директиву руководящих органов, продемонстрировать нас очередному
иностранному гостю, попутно, вроде бы ненароком, обронив: «В нашем
коллективе трудятся представители одиннадцати национальностей...», а может,
попрощаться в связи с переводом на другую работу? Впрочем, наше
любопытство удовлетворялось довольно быстро, ибо Сагдулла Музафарович
витиеватых фраз не любил, а предпочитал конкретность.
— Опять, значит, кто-то начинает, — буравя взглядом каждого в
отдельности и всех разом, говорил он, когда мы рассаживались по своим
местам. — Надо, значит, работать, а они начинают. Комиссии, понимаешь, хотят.
Проверки всякие...
Сказав это, он приподнимался с кресла и со всего маха ударял кулаком
по крышке письменного стола. Как рассказывали редакционные ветераны, из-за
этой своей привычки он несколько раз вдребезги разбивал лежащее на нём
стекло и даже как-то поранил руку. Но когда я поступил в «вечёрку», на
караматовском столе был уже плексиглас, который его кулаку не поддавался.
— Ничего не думаете! — повышал голос Караматов. — А нам, значит, уже
всё известно. К вашему, бездельники, счастью — известно. На моей родине в
Бухаре люди говорили: хитрую птицу за клюв ловят. Вы поняли? Нет? Тогда
проще скажу: два арбуза под мышкой не удержишь.
Произнеся эти полные тайного смысла и восточной мудрости слова, он
подходил к окну и, глядя в него, с некоторой грустью продолжал:
— Если бы не женщины, я бы вам сказал...
И снова обернувшись к коллективу:
— А потом бы и женщинам сказал. Но без вас, понимаешь... А теперь,
если вы такие бездельники и ишаки, мы все вместе поедем на кладбище...
Чтобы через десять минут все были внизу! Автобус я уже вызвал...
— Так ведь набор нужно засылать, — пытался возразить ответственный
секретарь Дмитрий Никитич Теплов.
— Все на кладбище! — рявкал Караматов.
— А дежурная бригада? — еле слышно шелестел Теплов.
Караматов морщил лоб и снова начинал постукивать кулаком по своему
столу. Но уже легонько.
— Разрешаю остаться только корректуре, — выносил он окончательный
вердикт, — и тебе, Никитич.
Конечно, случайный человек, при всём этом присутствующий, мог
подумать, что редактор просто сбрендил, и оказался бы неправ. У Сагдуллы
Музафаровича был свой, особый метод наведения порядка, который, в
частности, включал и коллективные посещения кладбищ. Предпочтение
отдавалось Боткинскому, на котором, кстати, были похоронены отец, мать и
старшая сестра Александра Фёдоровича Керенского — Надежда Фёдоровна, а
также её муж, известный ташкентский архитектор, профессор, один из
основателей Ташкентского университета Георгий Михайлович Сваричевский,
скончавшийся в 1936 году.
Примечательно, что литая ограда могил, в которых они покоятся, и крест
из чёрного мрамора, были изготовлены по проекту Г.М. Сваричевского в
Петербурге. Он же завещал похоронить его рядом с горячо любимой супругой.
Об этом однажды рассказал мне его внучатый племянник — Виктор
Владимирович Сваричевский, работавший в конце 70-х фотокорром журнала
«Огонёк» по Узбекистану. От него, кстати, я также узнал, что Фёдор Михайлович
Керенский скончался в 1912 году в Петербурге. В оцинкованном гробу его тело
доставили в Ташкент и захоронили рядом с телами жены Надежды
Александровны, скончавшейся в 1905 году и старшей дочери, скончавшейся в
1911 году.
Не знаю, как сейчас, но во времена, когда я жил в Ташкенте, имён
Керенских на крестах не было. Их сбили по просьбе семьи Сваричевских,
опасавшихся привлечь к себе внимание властей, а также во избежание
надругательства над могилами.
Недалеко от Керенских-Сваричевских, как вспоминаю, находились
могилы видных служителей Ташкентско-Среднеазиатской епархии —
митрополитов Никандра и Арсения, архиепископа Гавриила, архимандрита
Бориса (Холчева) и потомков канонизированного в святые архиепископа Луки
(Войно-Ясенецкого). Там же покоились историк, этнограф, редактор
выходившей в Ташкенте до революции «Туркестанской туземной газеты»
Николай Остроумов, филолог, лингвист, автор «Толкового словаря русского
языка», по которому, кстати, все мы учились, Дмитрий Ушаков, тюрколог, автор
ставших хрестоматийными русско-узбекских словарей Виктор Решетов,
создательница Ташкентской ассоциации пролетарских писателей Анна
Алматинская.
Чуть поодаль — на бывшем Коммунистическом кладбище, которое давно
слилось с Боткинским, могила автора прославивших его на всю страну
«Районных будней», опального прозаика, драматурга, журналиста Валентина
Овечкина. В Ташкент он переехал весной 1963. Этот поступок, удививший
многих, как правило, объяснял семейными соображениями. Но это была лишь
часть правды. После попытки самоубийства Валентин Владимирович, как
считает его биограф, сотрудник Института русской литературы РАН Петр
Бекедин, хотел избавиться от сочувствия-любопытства друзей, знакомых,
защитить себя от предрассудков недругов3. И узбекская земля встретила
русского писателя весьма гостеприимно: «принят я был товарищами по перу по-
братски. Быстро устроен во всех бытовых делах — с жильём и прочим»4.
В Ташкенте Овечкин прожил до конца своих дней. Но, несмотря на
гостеприимство узбекской земли, очень тосковал по России. В одном из писем к
Александру Твардовскому (от 1 янв. 1965) он писал: «Я подумываю просто о
России, о каком-нибудь областном или не областном городе, но чтоб было своё,
русское, родное. Только не в Москву. Туда меня не тянет. Но и для переезда не
в Москву, никаких реальных возможностей у меня нет, главная причина —
денег нет…»5.
Живя в Узбекистане Валентин Владимирович готовил большую работу о
знаменитом колхозе «Политотдел» и его легендарном председателе Ман-Гым
Григорьевиче Хване. В сентябре 1966 года в письме к Твардовскому он
сообщал: «Да, я не отступаюсь от своего намерения написать об этом колхозе.
Рассказ о "Политотделе" переплетается с моими воспоминаниями о нашей
коммуне, где я председательствовал, о первых шагах колхозного движения...
Колхоз "Политотдел" — это тот идеал, который мерещился нам, первым
голодным коммунарам в Приазовье, когда мы зачинали свою нищую (в то
3 http://az-libr.ru/index.htm?Persons&000/Src/0010/477965fc
4 Собрание сочинений, М., 1989-90,Т. 3, стр. 86
5 Там же. Стр. 323.
время) коммуну»6. Но эти планы остались неосуществлёнными. 27 января 1968
года Валентина Овечкина не стало.
А ещё здесь же на Боткинском покоятся режиссёр и педагог, один из
создателей узбекской оперы Эмиль Юнгвальд-Хилькевич — отец
кинорежиссёра Георгия Юнгвальд-Хилькевич, выдающийся геолог, профессор
Самаркандского и Среднеазиатского университетов, благодаря открытиям
которого возник город Алмалык — Борис Наследов, и масса… цыганских
баронов.
Ну, то что на этом кладбище похоронены, например, Керенские —