Страница 7 из 20
Болеслав заметно отличался от родителей более человечным отношением к крестьянам, но порой и у него проявлялась наследственная гневливость. Так, например, Свенторжецкий задержал как-то в лесу Анну Лукшу из деревни Осаново, собиравшую недалеко от его имения ягоды. Отобрав ягоды, помещик жестоко избил крестьянку. В другой раз он передал полиции список людей, которые якобы совершили порубку в его лесу, чего в действительности не было. Крестьян за это арестовали и подвергли экзекуциям в полиции[40]. В 1859 году возникло дело по обвинению Болеслава Свенторжецкого в том, что он выстрелил из ружья в крестьянина имения Леонорово Василия Харлановича при порубке им господского леса. Однако вину Свенторжецкого доказать не удалось[41].
Впрочем, проявлявшиеся по временам у Болеслава вспышки гнева благополучно угашались его супругой Лаурой, которая, имея по природе мягкий и добрый характер, умиротворяюще влияла на мужа.
В свое время, живя сиротой на воспитании в доме дяди-магната Ошторпа и видя баснословную, доходящую до сумасбродства, небывалую роскошь его жизни и, можно сказать, королевскую обстановку его дворца — замка в Дукоре[42], Лаура, благодаря природной наблюдательности, видела, чьими трудами добывается эта роскошь. Дукорские крестьяне действительно стонали под тяжким ярмом богача-владельца. Мало того, Ошторп сумел добиться, чтобы местную православную церковь переделали в костел, а самих православных крестьян принудил перейти в католичество[43]. Блистательно-роскошная жизнь дяди и рядом вопиющая нищета подъяремных крестьян заставляли молодую пани задумываться над этим контрастом жизни, и в ее душе постепенно созревало сострадательное отношение к простым людям. Такое направление ее душевных чувств еще больше утвердилось после неожиданной гибели дяди-богача во время проезда из Минска в Дукору через реку Свислочь. Ошторп ехал в открытой коляске с тремя дочерьми. Кучер, который вез их, рассказывал, что когда въехали на мост, шторп, довольный и гордый собой, сказал: «Теперь тут нет России», но в ту же минуту мост обрушился и экипаж полетел в реку. Место было неглубокое, все остались живы, один только магнат умер, видимо, от апоплексии. Рядом с мостом находилась корчма. Хозяин-еврей с работниками и кучер вытащили тело Ошторпа и положили в корчме, а позже перевезли в замок. Примечательно, что никто из крестьян не пришел проститься с покойным[44]. Зато в Дукору прибыло много господ, которых к этому дню Ошторп пригласил на званый обед. Но вместо веселого обеда гости попали на поминки знаменитого богача[45].
Утвердившись таким образом в добрых и сострадательных взглядах, пани Лаура старалась впоследствии влиять и на Болеслава, смягчая возникавшие в имении напряженные ситуации[46]. В отличие от многих представителей своего круга молодая Свенторжецкая не имела и того презрительного отношения к «хлопской вере», которое открыто выказывали паны-поляки к православным, и с неподдельным почтением относилась к богушевичскому священнику Даниилу Конопасевичу.
Надо сказать, что к отцу Даниилу с уважением относилась не только хозяйка имения. Появившись на приходе, он очень скоро снискал к себе расположение прихожан как человек добрый, доступный и некорыстолюбивый. При небольшом по тем временам годовом жаловании в 140 рублей он все требы исполнял даром, за что пользовался особой любовью у бедных крестьян. Кроме того, отец Даниил был и хорошим проповедником. «Паству поучает с усердием», — неизменно характеризовал его местный благочинный в приходской клировой ведомости. Пользуясь уважением среди прихожан, отец Даниил имел определенный авторитет и у соседних священников. Нередко они обращались к нему за помощью в составлении проповедей, особенно священники старшего поколения, бывшие униаты. И отец Даниил никому не отказывал в этой услуге: писал для них проповеди на разные темы и, кроме того, по просьбе тех же священников, малоопытных еще тогда в канцелярской работе, составлял метрические книги, годовые ведомости и отчеты по приходу. Делал это отец Даниил по дружбе, безвозмездно и с полной охотой. За это священники-соседи его любили и, зная, что он никогда не откажет, без всякого стеснения обращались в затруднительных ситуациях[47].
Вместе с тем отец Даниил жил обычной жизнью сельского священника. Кроме пастырских обязанностей он, так же как и его прихожане, вынужден был вести домашнее хозяйство, разделяя вместе с другими превратности нелегкой селянской доли. Так, в начале лета 1860 года в Богушевичах случился общий падеж скота, не оставивший в местечке ни одного животного. В хозяйстве отца Даниила пало две пары волов, пять дойных коров, три телушки и бычок, общей стоимостью в 184 рубля. Нажитая в течение четырехлетнего хозяйствования скотина составляла все богатство семьи Конопасевичей, у которых уже в это время была годовалая дочь Эмилия, а также жила на попечении 16-летняя сестра Елены Ивановны — Александра.
В бедственном положении отец Даниил обратился за помощью к Минскому архиепископу. Рассказывая преосвященному Михаилу о неожиданных убытках, он писал: «В семнадцать дней лишившись всего онаго по случаю падежа, я при крайней своей и без того бедности и при слабости здоровья своего, остался без всякого состояния.
Высокопреосвященнейший Владыко, Всемилостивейший Архипастырь и Отец! Взгляните на постигшее меня, на первом шагу моего бедного хозяйства, бедственное положение, и окажите Архипастырскую милость назначением для меня единовременного пособия»[48].
Архиепископ Михаил откликнулся на просьбу бедного пастыря и направил в Святейший Синод ходатайство о выделении ему единовременного пособия в 30 рублей серебром. Синод удовлетворил ходатайство и выделил просимую сумму из «процентов остаточного капитала от штатных сумм, на Западные епархии определяемые»[49].
В январе 1861 года деньги были получены. Хотя эта сумма и не могла покрыть убытков Конопасевичей, но все же позволяла хоть немного оправиться от потери домашнего скота и начать восстанавливать хозяйство. Это небольшое пособие оказалось кстати еще и потому, что в семье Конопасевичей вскоре (12 февраля) родился второй ребенок — Алексей.
Не обходилось все же без эксцессов и с местным помещиком. Как-то весной 1862 года отцу Даниилу как хозяину причтовых владений пришлось, согласно имевшемуся плану, отнести немного в сторону пограничный забор. Узнав об этом, Болеслав Свенторжецкий потребовал перенести забор на прежнее место. Однако отец Даниил отказался сделать это, показав помещику документ. Тогда Свенторжецкий приказал своим дворовым сломать ночью забор. На следующий день священник снова поставил забор «согласно плану», а ночью его опять сломали. Так продолжалось несколько дней, пока Свенторжецкий не написал жалобу на отца Даниила архиепископу Михаилу. При этом он, кажется, подговорил подать жалобу на священника и некоторых крестьян деревни Горки, за что одарил их какими-то милостями. Но архиерей, сверх ожидания (надо заметить, что владыка Михаил был человеком на редкость проницательным), разобрал дело согласно проведенному на месте следствию и в своей резолюции одобрил действия отца Даниила. Свенторжецкий же вынужден был извиниться[50].
Впрочем, по воспоминаниям супруги отца Даниила, отношение Болеслава Свенторжецкого к их семье было вполне доброжелательным, и последний нередко захаживал к ним в дом для бесед с мужем. Но как обстояло дело на самом деле, трудно сказать, так как истинные сердечные помышления остаются зачастую скрытыми от посторонних.
40
Годы испытаний и мужества / Сост. Н. С. Орехво, Н. С. Сташкевич. — Минск: Беларусь, 1973. — С. 18.
41
НИАБ. Ф. 160. Oп. 1. Д. 525.
42
Дукорский замок имел картинную галерею, зимний сад и библиотеку. Обширная прихожая и несколько залов были увешаны сотнями портретов (погрудных и во весь рост): все польские знаменитости и родовые портреты; пани в великолепных нарядах, паны в кунтушах, мундирах польских и наполеоновских; кое-где русские вельможи, монахи, монахини различных орденов, прелаты, польские короли и пр. В других залах — громадных размеров картины: король Ян Собеский в Вене; король Болеслав вступает в Киев, вбивает железные пограничные столбы на р. Днепр и т. п. В самой парадной гостиной, именуемой цесарскою, — две большие картины: Александр I подписывает амнистию полякам; Павел I навещает в Петропавловском каземате Костюшку и жмет ему руку (сцена вымышленная поляками). В другой гостиной одна большая картина: во фраке с русским орденом на шее Ошторп-именинник сидит рядом с разнаряженной женой, три дочери в греческих туниках изображают граций: одна пляшет, другая поет, третья играет на флейте (картина — фамильный сюрприз имениннику).
43
После восстания 1863–1864 гг. храм и жители Дукоры вновь были возвращены в православие.
44
Корнилов И. Русское дело в Северо-Западной крае. Вып. 1. — СПб., 1908. — С. 228.
45
Путевые записки ст. сов. Ф. Д. Воинова, или Воспоминания о пребывании его в Минской губернии с февраля 1865 по 1 мая 1866 года. — СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1891. — С. 43.
46
Священник Петр Сущинский. Указ. соч. — С. 267–268.
47
Конопасевич А. Воспоминания о жизни и мученической кончине в 1863 году священника Богушевичской Крестовоздвиженской церкви Минской губернии Даниила Стефановича Конопасевича, записанные сыном его, Алексеем Конопасевичем, 15-го ноября 1908 года со слов очевидицы его смерти, жены его, Елены Ивановны // Минские епархиальные ведомости. — 1909. — № 1. — С. 10–13.
48
НИАБ. Ф. 136. Oп. 1. Д. 29327. Л. 1.
49
НИАБ. Ф. 136. Оп.1. Д. 29327. Л. 20.
50
Конопасевич А. Указ. соч. — С. 13.