Страница 93 из 146
Безлюдными боковыми уличками и пустырями он стал пробираться к городскому кладбищу. Опять тяжело, в самые ребра, толкалось сердце. Кладбищенские ворота были открыты. Кто мог в вечерний час оказаться здесь, среди мертвых? Он пошел по дорожке мимо крестов и увидел вскоре купеческую часовенку с проржавевшей крышей. Мрак и сырость после теплого вечера охватили его. Прошлогодние сухие листья лежали в этой покинутой усыпальнице. Он сел на каменную холодную скамеечку, чтобы дождаться здесь Грибова. Все было впереди. Война только начиналась. Только предстояло расправить свои плечи советской земле, и по всей широкой степи, от одного села к другому, от одного шахтерского поселка к другому, должен был прокатиться клич… Все голубее, темнее становилось на кладбище. Лишь в самых сумерках бесшумно, испугав его, появился у входа в часовенку Грибов.
— Успел домой забежать, — сказал он, кладя на скамью узелок. — Тут вот хлеб, огурцы на дорогу. Вошли, проклятые, видел?
— Видел, — сказал Макеев коротко.
Больше они ничего не сказали друг другу. Медленно, точно истаивая, темнели южные сумерки, и все-таки было еще светло, еще были невидимы звезды. В холодной сырости часовни Макеев стал зябнуть.
— Что же, пойдем? — сказал Грибов вдруг.
Они вышли из часовни и, держась на всякий случай поодаль друг от друга, пошли по аллее. Вскоре, миновав кладбищенскую ограду, они вышли в степь. Нежная зеленая полоса была там, где село солнце. И до самого горизонта, казалось, звенели цикады. Внезапно гулкий двойной, потом тройной удар потряс тишину ночи. Макеев остановился.
— Что это?
— Попробовал Адольф бессарабское, — сказал Грибов. — Не чуешь?
Они постояли еще, слушая умолкнувшую вдруг, ставшую сразу зловеще-немой ночь. И, как тогда, когда вино могуче распирало его силой и жизнью, Макеев снова почувствовал, что все это только начало и главное лишь предстоит совершить.
IX
Небо, ставшее чуть зеленее, водянистее, обозначило близость лимана. Они пошли теперь медленнее, облегченно ощущая прохладу воды.
— Я у твоей жены перед уходом побывал, — сказал Макеев, помедлив.
— Ушла она? — спросил Грибов быстро.
— Надо думать — ушла. — Они прошли еще несколько шагов молча. — Чудно́ придуман человек, — усмехнулся вдруг Макеев. — Не сразу его поймешь.
— Ты это к чему?
Грибов покосился на него в темноте, но тот ничего не ответил.
— Так, ни к чему. Между прочим, — ответил он уже позднее.
Скоро дымная полоса испарений обозначила лиман. Несколько рыбачьих домов редким рядом тянулись вдоль берега. Сети с большими пробковыми поплавками и терпко пахнущие морем и водорослями сушились на заборах. У одного домика Грибов толкнул низенькую калитку палисадника, и они вошли во двор с тощими деревцами акаций. Дверь в дом была приоткрыта. При свете керосиновой лампочки высокая, худая женщина быстро и ловко вила из пеньковых нитей веревку.
— Хозяин дома? — спросил Грибов, заходя в жилище.
— Сейчас вернется. Садитесь, — ответила женщина как бы мельком.
Макеев сел на скамейку. Кормовое весло стояло прислоненное к стене. В молчании слышно было лишь постукиванье клюшек в руках женщины. Грибов стал сворачивать папироску. Только теперь Макеев почувствовал, как устал за долгую степную дорогу.
— Скоро нам отсюда уходить-то? — спросила женщина, как будто речь шла о самом обычном.
Грибов долго закуривал свою переслюненную папироску.
— Да, парус ставить, пожалуй, пора, — сказал он затем. — Немцы вдоль лимана пошарят.
Макеев прислонил отяжелевшую голову к стене, и сразу голоса Грибова и женщины стали далекими.
За окном уже позеленело, когда его разбудили. На столе стоял остывающий чайник.
— Я тебя нарочно не будил. Впереди дел еще хватит, — сказал Грибов. — Вот хозяин, знакомься.
Макеев молча пожал большую негнущуюся руку рыбака.
— Как, к Очакову проскочим? — спросил Грибов осторожно. — Они в Николаеве могли катера захватить.
Рыбак, большой и угрюмый, понравившийся Макееву сдержанностью, молчал.
— Надо проскочить, — ответил он погодя. — Рыбак покуда на море хозяин. — Он сидел, сложив руки меж расставленных ног в больших тяжелых сапогах. — Вот вы поближе ко всему, — сказал он затем, — а у нас только море. Неужели надеется этот проклятый Россию одолеть?
Его сумрачное лицо потемнело.
— Дороги-то он разведал, да меж народа заблудится… я так думаю, — ответил Грибов.
Макеев вспомнил, как аккуратно приберег Грибов тол в подвале «Колхозной гостиницы». С музыкой уходил он, Грибов, из родного города. Далеко покатился тогда по степи тысячепудовый гул.
— Давай, Грибов, о деле, — сказал Макеев, стряхнув с себя степную усталость.
Грибов покосился на окно. Чистый зеленый восход, какой бывает над морем, обещал скоро солнце. Тонкая, чуть стальная рябь бежала по воде лимана, жемчужно-серого в предутрии, но уже зеленела на нем далекая полоска утренней зари.
— Есть у нас в плавнях оружие. Один станковый пулемет, два ручных.
— А как с людьми? — спросил Макеев.
— Люди есть, — ответил Грибов довольно. — Людей хватает… всё николаевские судостроительные потомственные рабочие.
— Ну, а в Очаков зачем уходить?
— Пускай немцы пока пообвыкнут… мы их тогда вернее нащупаем.
Они помолчали.
— А с женой как будет? — спросил Грибов хозяина.
— За женой я вернусь.
Женщина безучастно продолжала стучать своими клюшками.
— Нужно будет — сама на веслах уйду, — сказала она коротко.
Макееву понравилась и эта немногословная женщина.
Полчаса спустя они вышли из дома. Мелкая плоская волна с плеском набегала на берег. Чайки кричали в свежести приморского утра, и пахло морем. Там, на дальней черте, где все было еще зеленым в предутрии, первый розовый глянец побежал по воде. Небо, не отпустившее ночь, было бледно-перламутровым, розоватым и линяло-голубым, как раковина. Парусник рыбака покачивался, держась на кошке, кинутой на речной песок. Рыбак подтянул сапоги и вошел в воду. Они погрузили в трюм парусника плоские ящики с оружием. Потом рыбак принес несколько тяжелых пакетов и долго и старательно заворачивал их в запасный парус, чтобы не замочило водой. Женщина стояла на берегу, повязанная платком по глаза, и молча провожала их.
— Так ты готовься, — сказал рыбак, — я вернусь.
Он дал ей еще указания: должны были дождаться здесь условленной встречи два оставленных для подпольной работы обкомовских работника. Минуту спустя, стоя по колени в воде, он оттолкнул парусник. Судно вяло закачалось на мелкой волне. Вскоре кверху пополз коричневый заплатанный парус, и утренний ветерок зашевелился в нем и надул его. Парусник побежал, в лицо пахнуло прохладой простора. Розовый глянец на горизонте становился все ярче, красное большое солнце медленно поднималось, но вокруг была еще нежная сырость утра. С шумом что-то плеснуло в камышах, — вероятно, водяная крыса. Они уходили от берега, до которого не дошли пока немцы. Еще стояли на заводи вешки, обозначая ночной труд рыбака. Но война гнала от берега парусник, и вот, уже оторванные от земли, со сгустком черной крови в душе, уходят они куда-то в открытое море…
Парусник долго пробирался рукавами лимана. Солнце уже взошло, все еще красное и воспаленное, точно после сна. Чайки ссорились из-за добычи. Давно Макеев не вдыхал запаха моря. Он облокотился о корму, полулежа — в этот особенно дремотный утренний час.
— Жена ничего не велела передать? — спросил Грибов вдруг.
Макеев помедлил.
— Кинул, говорит, ты ее… второй год скоро будет.
— Дела всё, — сказал Грибов неохотно, но Макеев знал уже, что не сладилась их жизнь, оттого и эта разлука, и тоска в ее глазах. «Неужели не придется повидать ее еще?»
— Нет, я надеюсь… доживем, — сказал он самому себе вслух.
Рыбак вдруг сторожко вгляделся в утреннее марево.
— Из «Червонной зари» рыбаки с лова возвращаются, — сказал он минуту спустя успокоенно. — Я думал — катер идет.