Страница 37 из 146
— Я без особого дела, — сказал он, когда Паукст освободился.
— Хочешь, пойдем ко мне наверх?
— Давай лучше походим.
— Только захвачу папиросы.
Паукст вернулся с деревянным большим портсигаром. Они пошли по дороге.
— Ты про головлевское дело ведь знаешь? — спросил Свияжинов. — Имеет продолжение.
Он рассказал ему все про Алибаева. Паукст слушал, брови его были сдвинуты.
— Что же… одно к одному. Край наш особый, удивляться нечему.
— А меня это просто разбило…
Дорога раздваивалась: одна шла вниз к морю, другая — наверх, мимо мрачной усыпальницы Сименсов. Они пошли верхней дорогой. Зеленоватые плоды маньчжурского ореха сочились чернильным соком. Зарос, одичал готический склеп с его железными сквозными дверями и с цветными витражами окон, пропускающими розовый несоответственный свет. Они поднялись на горку и сели на изрезанную именами скамью.
— Мне нужно поговорить с тобой, Ян… по-товарищески и, разумеется, отказавшись от некоторых своих недостатков. — Свияжинов почертил по песку сломанной веткой. — Видишь ли, возвращался я сюда, сильно преувеличив свои возможности. Прежде это называлось индивидуализмом, что ли. Индивидуализмом я, конечно, не грешу, но относился к себе очень-то не самокритично — это истина. И работа казалась мне недостаточной для моего масштаба, и люди представлялись мне не такими по-товарищески открытыми, какими я знал их когда-то. Даже наша первая встреча с тобой не понравилась мне. Ты показался мне сухим и неестественным, а твоя военная выправка — деланной. Извини меня, но я говорю откровенно… люди иногда придумывают себе такую оборонительную позу. — Свияжинов задумался, глядя на далекий залив. — Ты ведь знаешь, что здесь, на этом берегу, остался кусок моей личной жизни. Так уж сложилось, что и тебя это с какой-то стороны касается. Не помню, от кого, но услышал я еще на Камчатке, что будто ты и Варя сошлись… Я тогда настроился предубежденно и неблагожелательно к тебе, сознаюсь. И ехал я сюда и тебя увидел с этим же чувством. А тут жизнь меня немножко поскоблила. Для начала сбил меня с моих позиций Губанов… и мне пришлось с ходу решать: или я нужный, полезный работник, или я пассив партии. Тут все коротко и жестко. Да иначе и не может быть. К этому следует добавить, что…
Он помолчал, разметая веткой песок.
— …и личные мои дела тоже сложились не так, как я предполагал. Чувство к Варе у меня все-таки было большое… может быть, я сам его немного воспалил за эти годы, но возвращался я с надеждами. А оказалось, что изменилось и здесь… и вот я сейчас одинок. Видишь, я ничего от тебя не скрываю, но мне хотелось бы кое-что и добавить. Только месяц назад между мной и тобой стояло все это личное. А между тем тут и дела большие да и жизнь по-новому все строится. Так вот, я хочу сказать, что ничего, кроме чувства товарищества и уважения, у меня к тебе нет. И как бы личные мои дела ни сложились, они ничего не могут изменить.
— Я очень рад, — сказал Паукст и с несвойственным ему порывом пожал его руку повыше кисти. — Конечно жизнь стала другой и отношения между людьми должны быть другими. К сожалению, многое еще осталось от прежнего, особенно на Дальнем Востоке. Революция идет сейчас глубоко, третьим горизонтом. Поэтому и сопротивление хитрее, запрятанней… ты сам убедился в этом. В лоции Тихого океана примерно так сказано: «Когда подходишь в туман к Владивостоку, то бросай каждые полчаса лот, чтобы он достигал глубины: Пока лот проносит, опасности нет». А здесь не всегда проносит… если об этом правиле забыть, скорее всего налетишь на камень. За каждую мелочь приходится драться… да и во всей нашей революции разве не то же? Ты посмотри газеты… каждый день новый фронт: сегодня борьба за прополку, завтра за свеклу, послезавтра за улучшение качества. Вот ведь и к моему занятию ты отнесся сначала пренебрежительно. На самом деле, что такое олени? А ты поразмысли, какое это имеет значение для края. Факториями и питомниками для зверя обставляем самые глухие места. Наши звероводы являются часто первыми носителями культуры. Дело не только в сбережении зверя… а и в том, что в отсталое сознание удэгейцев или нивхов, скажешь, включается понятие о плановом хозяйстве. Наглядно включается. Не истреблять, а пополнять. Не стихия над человеком, а человек над стихией. Знаешь ли, вроде букваря, детских кубиков социализма, по которым можно научиться сначала читать по складам, а потом и самому слова складывать. — Он помолчал. — А о личном… о личном скажу только одно: против тебя у меня никогда ничего не было.
Он сосредоточенно стал отрывать розовые сережки с куста бересклета. Оранжевые ягоды с удивленными блестящими глазками своих семян падали на землю. Как-то по-прежнему стал он близок Свияжинову. Пуговица на его вороте была пришита неумелой рукой. Не сумел даже личной жизни сколотить этот молчаливый, замкнутый Ян!
Они снова прошли мимо отсыревшей готической усыпальницы.
— Немного осталось от Сименсов, — усмехнулся Свияжинов. — В детстве, я помню, они владели почти третью города… пароходы, склады, магазины, пристани… мне тогда представлялось, что и люди-то эти особенные, не похожие на обыкновенных людей.
— Да, люди в своем роде примечательные… и корешков оставили много, до сих пор пускают ростки. — Они дошли до развилка дороги. — Зайдем ко мне.
— В другой раз. У меня хорошее чувство осталось от нашего разговора, — сказал Свияжинов искренне.
Даже как-то шире открылась знакомая бухта, и за ней ощущалось свежее дыхание моря.
Земля словно возвращала себя постепенно. Свияжинов стал различать тропинки, с настойчивостью и усердием проложенные за эти годы. Тропинки приводили к жилищу. Он входил, и крыша становилась для него крышей общего дома.
На ступеньках террасы дома Паукста дожидался егерь.
— Знаешь, как дело, которое ты копнул, развернулось? Головлев — это что… это мелочь.
И Паукст рассказал об Алибаеве.
— Пропал мой заряд, — вздохнул егерь. — А все это потому, конечно, что на ощупь иду я, сознания не хватает. У рабочего оно есть, он другую школу прошел. У меня будет с вами один серьезный разговор в свое время, — заключил он. — А с завтрего я в объезд на два дня… гон начинается. Вы пулевых патронов штук пять не одолжите?
Они прошли наверх, и Паукст достал из патронташа патроны.
— А поговорить приду…
Егерь сунул патроны в карман, спустился вниз и минуту спустя легко перекинул в седло свое сухое тело. Его ноги уже на ходу нашли стремена. Паукст поглядел ему вслед, помедлил и пошел знакомой дорогой, обдумывая и решая для себя ставшие теперь уже неотложными вопросы своей личной жизни.
XXII
Он постучал в окно.
— Извините, Варя, — сказал он минуту спустя. — Может быть, выйдете на минуту.
Он подождал в стороне, пока она вышла из дома. Они пошли берегом, миновали последние палатки переселенцев, наскочившую на мель в тайфун и уже обглоданную водой и людьми рыболовную японскую шхуну и сели на камень. Ледниковыми глыбами лежали прибрежные скалы, и внизу билось о них и ходило в пене и зелени море. Мыс был поворотный. Ветерок здесь был покрепче, помористей.
— Как хорошо… совсем не похоже на нашу тихую бухту. Вот так напрямик легко представить себе Японию, а дальше, наверно, какие-то острова, океан, — сказала Варя.
— Пути мировой колонизации и самых жестоких завоеваний, — усмехнулся он. — Вступление широкое, а тема моя маленькая, личная тема. У меня был сегодня Свияжинов. Мы с ним о многом и хорошо поговорили. — Он помолчал. — Я бы хотел задать вам один вопрос: как вы относитесь сейчас к нему? Я имею основания задать этот вопрос.
— Объясните сначала, потом я отвечу.
— Хорошо, объясню. Свияжинова я очень ценю. И за размах и за внутренние качества. Он немало сделает в жизни. Кроме того, он движется. А ведь мы многих растеряли за последние годы. Гражданская война была одно, а сейчас совсем другое… многие отпали. А были отличные ребята. А вот Алексей не отпал. Хватило у него энергии почти семь лет провести на Камчатке, гонял от Командор чуть ли не до самого Берингова пролива… кое в чем, разумеется, он поотстал. Но он живой человек, ему нужно помочь… и вот я думаю, что именно вы могли бы помочь ему.