Страница 27 из 42
Любопытно, что сакральность — универсальность наготы чувствовалась и в европейском Средневековье, о котором принято считать, что оно стеснялось "греховного" тела больше, чем все прочие эпохи. Последователи секты адамитов, например, приходили голыми на церковные службы, чтобы быть ближе к Богу, ничего не зная о том, что похожим образом поступали приверженцы одного из течений индийского джайнизма. Его вероучители — тиртханкары не признавали одежд, считая, что они одеты пространством или сторонами света.
Мы стыдимся своего тела только потому, что не чувствуем его лицом.
Лицо вовсе не связано с определенной областью тела. Оно может странствовать.
Максимилиан Волошин
Карен Хорни в свое время так определила стыд: мы, дескать, чувствуем его, "если сделаем, подумаем или почувствуем что-то, что задевает нашу гордость". Она связала его с переживанием "своей неудачи быть окончательным совершенством". И в этом, похоже, кроется нечто очень существенное для понимания связи наготы и стыда, в какой бы культуре — в какой бы системе условностей — они ни оказывались связаны.
Человек стыдится наготы тогда, когда она оказывается несоответствием визуальным идеалам данной культуры. Значит, стыдится он того образа себя, который в результате получается, тех смыслов, к которым эта "неправильная" нагота отсылает. Культурно значимый "образ себя" создается либо одеждой, либо "правильно" сформированным телом. Одежда организует взгляд. Голое же тело — тело с расфокусированным взглядом на него. Голый — человек без лица: ведь именно лицо — то, на чем фокусируется видящий человека взгляд.
Г. Бенфильд. "Бал-маскарад"
Нагота всецело культурна и социальна. Поэтому тот же натуризм — в первую очередь социальная и этическая позиция, сторонники которой объединяются в организации. Существует аж международная их федерация, объединяющая несколько десятков национальных федераций из более чем 30 стран мира. Употребление пищи, например, тоже естественно, однако никому не приходит в голову на этом основании объединяться в какие-либо федерации. И неспроста: без употребления пищи не обойдешься, тогда как без публичного обнажения тела — в общем, вполне возможно. То, чего может и не быть, обречено на то, чтобы принять характер условности. А то, что эта позиция выражена в обнажении тела, в известной мере случайно: нагота здесь — лишь инструмент. Да она всегда — инструмент.
Александр Грудинкин
У матросов есть свои тату
В разные эпохи татуировка была благой вестью и грозным заклятием, клеймом и почетной наградой, паспортом и трудовой книжкой.
Словарь татуировок весь состоит из контрастов: в него вписаны храбрец и предатель, аристократ и пария.
Знак на теле следовало заслужить или же надо было уметь опозориться. В наши дни отношение к татуировкам тоже неоднозначно: ими приукрашивают себя преступники, и с их помощью бросают вызов обществу молодые талантливые люди.
— "Тату" в Японии запретили, — сказала Настя за ужином.
— Опять? — переспросил я.
— Что значит опять?
— Ну, тату же запрещал император Муцухито, — сказал я и осекся, заметив свой промах.
Она же о "Тату" говорила, о съемках клипа в Японии, а я о tattoo, старинном искусстве татуировки, популярном в Японии вот уже две тысячи лет. Его ведь, действительно, запрещали сто с небольшим лет назад, в эпоху Мэйдзи. Запрещали за то, что оно было... давней японской традицией. Сам человек становился в этом искусстве материалом художника — холстом, на котором возникала картина, или — прибегну к сравнению наших дней — выставочным залом, стены которого надо обходить, следя за все новыми, открывающимися поворотами сюжетов: за деталями помещенного здесь полиптиха.
В старой Японии татуировка была иной раз и клеймом, метившим шельму по велению божественного тэнно (императора), и дорогим украшением — живой картиной, ювелирной по своей выразительной точности, и документом, который всегда с тобой, документом, чья символика понятна и богачу, и бедняку. Достовернее заверенных бланков она выверяла личность человека, ибо избавиться от нее можно было, лишь расставшись с собственной кожей. Эта мета, как клятва, принималась на всю жизнь, но что слова? Они — пыль на ветру. Пролетят, осыплются в прошлое, пока на руке все так же будет гореть оставленная когда-то надпись.
В китайской хронике III века новой эры говорится о жителях царства Ва (Япония), которым наносят на тело татуировки, указывающие место, занимаемое этими людьми в общественной иерархии. На японских глиняных фигурках, датируемых V веком новой эры, лица обезображены — или украшены! — татуировками. У одних этот знак на лице выдавал с головой их ничтожность. У других красовался печатью доблести и благородства.
В японской хронике "Нихонги", составленной около 720 года, говорится, что император Ритю, живший в V веке, велел заменить смертную казнь предателям их клеймением. Отныне их лица позорил иероглиф, обозначавший "собаку": пустобрех, разболтавший тайну, теперь вел собачью жизнь. Мгновенная смерть превращалась для него в пожизненный ад.
Впрочем, татуировки с незапамятных времен были популярны не только в Японии, но и во всем Тихоокеанском регионе. Классические образцы этого искусства дали народы Микронезии и Полинезии, особенно жители Маркизских островов и новозеландские маори, а также жители Новой Гвинеи, Индонезии, Приамурья.
"Возможно, — полагает немецкий исследователь Стивен Эттерман, автор книги "Знаки на коже", — первые татуировки появились случайно, когда в царапины или раны первобытных людей, сидевших у костра, проникала копоть от головешек.
Раны затягивались, а на коже оставался странный, несмываемый узор. Подобные неумышленные татуировки и сейчас появляются, например, у шахтеров".
Это предположение отчасти объясняет и магическую роль татуировки. Если рана с втершейся в нее краской зажила, оставшись на память рисунком, то, может быть, она и зажила из-за краски? Ее состав оберег тело от смерти, а рисунок отогнал злых духов. Впредь такой узор наносили умышленно.
В конце XVII века татуировка становится популярным в Японии украшением. В повестях знаменитого японского писателя того времени Ихару Сайкаку не раз упоминаются люди, украшенные татуировкой. Это — жрецы, любовники, гейши. Последние, например, наносили на внутреннюю поверхность руки имена своих постоянных клиентов — залог любви, обет свиданий.
В конце XVIII — первой половине XIX веков татуировки служили опознавательным знаком для некоторых категорий населения — своего рода рекламной вывеской, которая всегда "под рукой". По татуировке сразу можно было отличить носильщика паланкина или пожарного. Один лишь рисунок — рисунок на коже — разом разделял двух женшин: добропорядочную госпожу и девчонку для утех, у которой не тело, а альбом для росчерков. Среди японских — равно как и российских — преступников татуировка была сродни погонам или петлицам, а то и ордену за заслуги. На тех же, кто встречался с разбойником, она действовала как оружие — устрашающе.
В это время становятся популярны цветные татуировки. Нередко тату выглядят настоящим произведением искусства; они напоминают японские гравюры — впору назвать их "кожными эстампами". Тематика рисунков полна символики. Черепаха знаменует долголетие, тигр — храбрость. Дракон соединяет в себе два начала: "инь" и "ян"; он примиряет враждующие стихии, например, воду и огонь.