Страница 66 из 117
Вторым известным любовником Марии Гонзаги был родной брат короля Гастон Орлеанский. Этот непокорный брат, которого матушка Мария Медичи любила больше Людовика XIII и готовила для занятия королевского трона, вечно в какие-то козни и политические заговоры впутывался. Иногда ему удавалось бежать за границу, иногда нет, и тогда он всегда у родного братца прощения просил, обещал исправиться, и король его всегда прощал, головы его ни разу не тронув, отделываясь только лишением голов его сторонников. И вот овдовевший двадцатиоднолетний Гастон Орлеанский вдруг безумно влюбляется в восемнадцатилетнюю Марию Гонзагу и просит могущественного кардинала и свою матушку на этот, второй, раз дать ему возможность по любви жениться. Мать и кардинал в ужас пришли. Выдавать королевского законного отпрыска хоть и за богатую и красивую, но какую-то захудалую княжну, когда кругом по миру невест из королевских домов вон сколько обитает. Словом, Гастону твердо сказали — нет, и он решает силой украсть (с ее согласия, конечно) невесту и тайно с ней обручиться. Но матушка Мария Медичи уже прослышала про эти намерения своего сына и не мешкая приказывает Марию Гонзагу арестовать и бросить в тюрьму. Гастон наехал с конями ночью, чтобы невесту, как Машеньку у Дубровского, в церковь везти, а невеста под замком. Сам Гастон еле ноги убрал. Убежал в Лотарингию и тут назло и брату, и матери вдруг женится на Маргарите Лотарингской, не спрашивая ни у кого согласия и разрешения. Отец Марии Гонзаги Карл ринулся дочь освобождать. Бросился на колени перед Марией Медичи — та простила, невеста без жениха уже неопасна. А Мария Гонзага задумалась над своим жизненным положением. Любовники — это, конечно, хорошо и приятно, но пора и жизнь себе налаживать. Тридцать первый годочек ей на пятки наступает, что для женщины того времени совсем дюже зрелый возраст. Но где жениха найти? Пусть не пригожий, пусть даже толстый и неуклюжий, как бурдюк с салом, хотя вообще-то, конечно, бурдюк больше для вина подходит, в лучшем случае для кумыса, но так уж нам напрашивается само собой это сравнение — бурдюк с салом, но только знатный. И такой бурдюк с салом знатный нашелся, конечно: на польском троне. Король Владислав Ваза к своим пятидесяти с гаком годочкам овдовел, пожирнел, потолстел, лицо и тело налились нездоровым, о, даже не румянцем, а так, жирком желтеньким, подагрой изъеденные ноги ходить отказываются, короля носят на кресле, поскольку до лектики польские мастера еще не додумались, а вот кресла отменные стругали. И вот такой жених пожелал Марию Гонзагу видеть своей невестой. Аргумент для брака был весьма значителен: за Марией давали большое приданое, триста тысяч ливров, что как раз не хватало на войну с Турцией. Но, конечно, и личные качества в расчет брались. Посланцы, приехав из Франции и узревшие невесту, охотно ее рекомендовали королю: бела, дюже корпулентна, то есть большая, и толстая, и немолодая, но лицо красивое и не особенно жиром обросло. Словом, как женщина, она королю понравится, и в альков к ней он будет ходить, пардон, его будут носить, весьма охотно. Король на портрет внимательно посмотрел, он ему понравился, но мы-то с вами, дорогой читатель, знаем цену этих лживых портретов. Скольким монархам они жизнь попортили: Кромвель при Генрихе VIII жизни своей лишился, поскольку в своей отрубленной голове должен был винить не свою измену и взяточничество, которые король бы ему простил, а неудачный портрет, на котором фламандская кобыла Анна Клевская выглядела красавицей. Летучей мышью заклеймит другой король свою новобрачную, перенеся взор с портрета на оригинал, а тот же король польский Владислав IV Ваза воскликнет, узрев Марию Гонзагу: «И что — эта та самая хваленая красавица, о которой вы мне все уши прожужжали?» Но это позднее будет. А сейчас снаряжают всадников из богатой польской шляхты в безумно богатые одежды, а драгоценности даже в гривы коней вплетены. И вообще, чего только не напялили на бедных коней! Попоны из алого шелка с ручной вышивкой, подковы, конечно, из простого металла, но одну лошадь все-таки подковали золотом и специально так небрежно и на одном маленьком гвоздике, чтобы в центре города эта подкова слетела. И вот едет богатая кавалькада польских шляхтичей: все, значит, в роскошных одеждах, на белоснежных конях, в гривы которых вплетены драгоценные камни, — все блестит, сверкает. Народ ахает в изумлении, глядь, с одной лошади блестящая подкова отлетела — народ кинулся ее подбирать и обомлел: из чистого золота! Батюшки-сватушки вроде маленькое и ничтожненькое королевство, а у коней подковы из золота. Невесту снарядили, приданое с собой захватили, и в окружении такой блестящей свиты из польских шляхтичей на конях, у одного из которых золотая подкова, Мария въезжает в незнакомую ей варварскую страну, конечно, польского языка не зная и довольно плохо свой родной, итальянский. И в городе, лежащем над Балтийским морем, Гданьске, должна была произойти церемония бракосочетания. Король Ваза богато одетый, но мучимый приступом подагры и еще коликами почечными, кряхтя и стеная, в костеле святого. Яна ждет свою невесту. Ну и кого он узрел? Где та красавица, о которой ему все уши прожужжали? Вместо нее движется ему навстречу какая-то великанша, с расплывчатыми чертами лица и вообще мало на красивую женщину похожая. Один из хроникеров того времени охарактеризовал ее в 1646 году, когда бракосочетание совершалось, весьма точно и лаконично: «Больше толстая, чем красивая»[106].
Владислав Ваза, Дон Жуан в молодости, да и сейчас, несмотря на весь свой внешне отталкивающий вид, не меньше, искренне возмутился таким несоответствием его воображения о невесте с реальностью, дико возмутился и своего возмущения скрыть не может. Даже с кресла не встал при приближении невесты, любезного слова не сказал, сидит себе в кресле истуканом и проклятия на польском языке бормочет. Мария, приблизившись к жениху, растерялась от такого «холода», покраснела, побледнела, чуть в обморок не упала, но все же сдержалась, нагнулась и поцеловала ему руку. Но и даже этим жестом из негодования Владислава Вазы не вывела. «Ну кого вы мне подсунули?» — так и было написано на его лице. Ну, значит, сидит он с презрительным видом на своем кресле, не желая вставать, правда, ему трудно было это сделать при подагрических ногах, и надутый молчит. Ни одного слова. Воображаете себе ситуацию? А через минуту ксендз спросит: «Будете ли любить друг друга в счастье и горести?», и что он ответит, когда ненавистью горит и уже где-то в мыслях готов приданое вернуть, так необходимое государству для войны с Турцией.
Невеста еле слезы сдерживает и шепчет своей придворной даме на французском языке: «О боже, ну зачем мы приехали?» И тоже чуть ли не готова обратно во Францию бежать. Ну ладно, как-то там с грехом пополам их обвенчали (его на кресле к алтарю поднесли, уважили больные ноги). Но вот до «испробования» супружества дело не дошло. И напрасно познанский воевода как представитель короля шлет меморанды французскому послу для передачи королеве следующего содержания. (Чтобы вас не утомлять этим официальным красноречием, мы даем вольный перевод.) «Верность, которую я обязан оказывать моей королеве, заставляет меня просить вас о передаче королеве следующего наставления: ей следует более терпеливее и снисходительнее подходить к королю. Король не может почувствовать несмелость королевы, что было бы им неправильно истолковано, а также такую нельзя допускать на альковном ложе. Король привык к такому поведению женщин в его алькове, которые не сторонились бы любовных ласк и не ограничивались бы только допустимым положением тела». Словом, коротко: призывал королеву не морщиться, слезы разочарования не лить понапрасну, а во всеоружии женских прелестей соблазнять короля и самой проявить инициативу в любовных ласках, не ограничиваясь предписаниями христианства, а, например, используя приемы известных проституток. Каждого до оргазма доведут! И слои жира на королевском теле тут не помеха, ибо существуют такие позиции при любовном совокуплении, при которых вес супругов отнюдь не мешает наслаждениям. Мы не знаем, дорогой читатель, в каких изысканных выражениях этот посол передавал королеве пикантные советы Познанского воеводы Кристофа Опалинского и повлияли ли они на альковные дела короля, знаем только, что был этот альков, полный ненависти и взаимного отвращения, «тяжелым»: два огромных тела его продавливали, а толку? Толку никакого. Только пружины кровати страдали. И лучше бы им вообще спать отдельно, что и было сделано. Мария Гонзага, которая уверовала в свое высокое предназначение — властвовать, а не любви отдаваться, все перетерпела и после смерти своего супруга вступила на польский трон.
вернуться106
З. Кухович. «Образы необыкновенных женщин». Лодзь, 1972.