Страница 27 из 58
У
Х.: Да, верно. Он знал, что однажды она вернется и проверит, хранит ли он ее галлюцинации. И он сберег их все. У него набрался целый ящик конвертов. Я сам помню, как он с трудом вытянул ящик шкафа, и в этом ящике лежала целая гора почтовых конвертов.
У
Х.: Это был необыкновенный случай — и по стремительности его мышления, и по тому, как он нашел связи между идеями. Помещение в шкаф молодого человека логически привело к помещению в конверт приступов психоза. Одно вкладывалось в другое.
У.: Если вам мешает что-то, пусть провалится в болото.
Х.:
Своим ученикам я преподавал его терапию как “терапию вежливости”, как способ приятия людей, объединения с ними и оказания им помощи без конфронтации.
У
Помнишь тот случай, много позже, когда он проводил гипнотическую демонстрацию с молодой женщиной, а ее парень узнал об этом и примчался, кипя от ярости?
Х.: Нет, не помню.
У
Эриксон сказал: “Откройте дверь”. Парень ворвался в зал, Эриксон повернулся к нему и произнес: “Очень рад познакомиться с вами. Так приятно, что на свете есть хотя бы один молодой человек, который стремится защитить свою даму и хочет быть уверенным, что ей не причинят вреда”.
Гнев растаял на глазах, так как Эриксон не высказал ни одного возражения. “Это замечательно. Как приятно это видеть”. Многие смогли бы так среагировать?
Х.: Он был таким стремительным. Я помню как-то — кажется, мы были вместе — девушка с матерью пришли и постучали в его дверь. Оказалось, что эта девушка лежала в больнице штата и он помог ей вылечиться несколько лет назад. Она пришла повидаться с ним. Просто заглянула на огонек. Ну, он вышел к ней, поговорил немного и попросил жену сделать рисунок, а затем отдал его девушке. Она была мексиканкой. И она так обрадовалась портрету. Он точно знал, что ему нужно это сделать. Затем Эриксон что-то написал на рисунке и отдал ей. Она поблагодарила его за то, что он ее вылечил, и за все остальное, и ушла.
Позднее, мимоходом, он спросил: “Вы заметили, где я подписал рисунок — на лицевой стороне или на обороте?” Мы понятия не имели. И он сказал: “Ну, ясное дело, на обороте. Я очень быстро принял это решение — ведь она будет вставлять портрет в рамку и обнаружит, что там для нее есть персональное послание, которого больше никто не сможет увидеть, потому что оно на обороте”.
Вот такие решения принимались практически мгновенно. Он всего 2-3 минуты говорил с той женщиной. Он знал, что подарит ей рисунок, что ей это будет приятно и поддержит ее. Он знал, что должен написать ей что-нибудь на рисунке, причем что-то личное, и не на лицевой стороне, на виду у всех, а на обороте.
У.: Лицевая сторона была для всего мира, а оборотная — для нее лично.
Х.: И сделал он это так быстро. Он был одним из немногих психиатров, работающих с самыми разными пациентами. Он чувствовал себя одинаково легко и с бредящим психотиком, и с малышом, с которым играл в шарики. Разброс был потрясающий.
У.: Думаю, он стремился работать с разными клиентами частично потому, что как бы опасался: “Мне станет скучно, если я не увижу что-то еще, если я не познакомлюсь со всеми проявлениями человеческой психики, если я не попробую справиться со знакомой проблемой по-новому”.
Х.: Он мог посетить клиента дома, чего другие в то время не делали. Он мог пригласить клиента в ресторан или прийти к нему на работу. Сейчас такие поступки перестали быть диковиной, но в 50-е годы это было невероятно — иметь дело со столь широким кругом больных и работать вне своего кабинета.
У.: Да, пожалуй, в то время многие — да фактически почти каждый психотерапевт — были связаны огромным количеством ограничений, которые они даже и ограничениями-то не считали. А Эриксон, и это касается как его личной жизни, так и практики, всегда избавлялся от любых рамок и ограничений, жил вне их.
Х.: И вне себя.
У
Х.: Он к каждому случаю применял уникальный подход. Он очень быстро всматривался в человека и ставил диагноз. Недавно я прослушивал одну запись и обнаружил, что, будучи студентом, он осмотрел почти всех психически больных и почти всех преступников в Висконсине. Он осмотрел сотни людей. Он специально занимался этим, тем самым изучив все виды психопатологии, и познакомился с широким спектром отклонений, одновременно зарабатывая себе на жизнь.
Но многие, запросто использующие какой-либо его прием, не осознают, сколько информации он накопил о людях, прежде чем сесть перед клиентом и быстро сделать то-то и то-то.
У
Х.: И он так сердился, когда студенты хотели работать быстро, не осознав всю ситуацию. Весь этот магический реквизит вокруг него, когда он как бы отдыхает, а люди что-то делают, был вовсе не тем, что он понимал под природой психотерапии. Суть была в том, что вы должны знать свое дело.
У
Х.: И проводил часы над каким-нибудь автоматическим письмом или тому подобным. В своей личной жизни он был столь же умен, как и в работе с пациентами. Еще в колледже или в интернатуре — не помню точно когда — он начал интересоваться криминологией. По-моему, он тогда и статью свою первую по криминологии написал. Интересно, как он получил работу. Он начал еженедельно класть на стол одной шишки из криминального отдела Висконсина отчет обо всех совершенных за неделю преступлениях. Что-то в этом роде. Какой-то статистический отчет по преступности, чем Эриксон в то время интересовался. Однажды в понедельник отчета на столе не оказалось, и тогда босс послал за ним и сказал: “Эриксон, ты будешь уволен, если не будешь класть мне отчет, как раньше”. И Эриксон ответил: “Да, но вы никогда не нанимали меня”. Так он получил работу. Сначала проявил себя как ценный сотрудник, затем сделал так, что босс понял его ценность и зачислил в штат. Так он смог оплатить учебу.
Он умел объединять разные вещи. Как-то в разговоре он упомянул, что из-за аллергии доктор порекомендовал ему постоянно
жи
жи
У
Х.: Еще он очень много работал — с семи утра до одиннадцати вечера: принимал пациентов, а выходные оставлял для тех, кто приехал издалека, чтобы провести с ним два-три часа.