Страница 36 из 90
- При данных обстоятельствах мне глубоко безразлично - буду я судим или нет. Пантокрин - мой враг. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы с ним покончить. Или я его. Или он меня. Другого не дано.
- Значит, вы хотите освободить людей от страданий. Так?
- Во всяком случае, я попытаюсь это сделать.
- А вы никогда не задавали себе вопрос: возможно, что страдания им посланы свыше?
- Как это? - озадачился Орлов.
- Что возможно сам Создатель послал им эти испытания?
- Но для чего?
- Ваши вопросы свидетельствуют, что вы никогда над этим не задумывались. А между тем, ваш великий поэт Лермонтов очень точно ответил на них в одном из своих стихотворений, сказав: "Хочу тоски, хочу печали, любви и счастию назло. Они мой ум избаловали и слишком сгладили чело". Страдания формируют душу человека. Человек никогда в жизни не страдавший никогда не поймет страдания другого.
- И что же вы предлагаете, Господи, - смирится?
- Смирение - не худшее качество человека, брат.
- Извините, но только я этого не понимаю и никогда не смогу понять. Слушать вместе с любимой красивую музыку, читать умные книги, пить с друзьями шипучее вино и печалиться о судьбе несчастной канарейки - это конечно замечательно...
- Какой канарейки? - не понял Иисус.
- Это я для образности. Вспомнил поэта Есенина. Был у нас такой поэт.
- Я знаю.
- Так вот. Это все замечательно. Но при этом знать, что в городе Пантокрин издевается над порядочными людьми, губит и калечит души - это, по меньшей мере, непорядочно. Он мой враг, а с врагом по законам военного времени поступают однозначно - его уничтожают. И я не успокоюсь, пока этого не добьюсь. Зло должно быть наказано уже там, на Земле. Иначе теряется всякий смысл жизни.
- Жаль, что я ошибся в вас, брат! Очень жаль! Я искренне хотел вам помочь.
- Я понимаю. Спасибо вам за заботу и за хлопоты.
- Не за что. Кстати, меня предупреждали, что вы можете не согласиться на мое предложение. Но я, после того, что с вами случилось, этому не поверил.
- Вот видите, оказывается, у меня и там есть единомышленники, улыбнулся Григорий.
- В таком случае, желаю вам всего хорошего, брат! Прощайте!
- До сидания, Господи!
Не успел Орлов ещё закончить последней фразы, как вновь оказался в камере, где совершенно невозможно было дышать от запаха сырости и квашенной капусты. Истерзанное побоями и пытками тело его вновь заныло от сильной боли. В голове закопошились сомнения: "А может быть я зря не принял предложение Бога?" Но тут же прогнал эту мысль. Нет-нет, он поступил совершенно правильно. Только вот он забыл задать ему вопрос: что с ними будет? Впрочем, Бог вряд ли на него ответил бы. Если бы он знал будущее, то не прибыл бы сюда со своим предложением.
В это время дверь камеры открылась.
- Шпион, на выход, - раздался зычный голос надзирателя.
10. Неожиданная встреча.
Это уже была другая камера, самая обыкновенная, похожая на все тюремные камеры Матушки-России - грязная, сырая и холодная. У стен стояли две железные, привинченные к полу кровати. На одной из них лежал мужчина лет под сорок. При появлении Григория он вскочил. И столько участия выразило его благостное лицо к скромной персоне Орлова, и столько сочувствия было в его взгляде, что Григорий сразу понял, - тот попал сюда совсем неслучайно, а с определенной, вполне конкретной целью. Работали здесь топорно, примитивно, рассчитывая, очевидно, на таких же, как сами.
- Очень приятно познакомиться, господин шпион! - проговорил сосед Орлова елейным голосом. И заулыбалось, залучилось его благостное лицо сетью мелких морщин. - Разрешите представиться. Пешеход Анисим.
- Это что, прозвище?
- Нет, такая у меня смешная фамилия. - И глядя на побои на лице Григория Анисим Пешеход, с наигранным страхом спросил: - Вас били, да?
- Обучали правилам хорошего тона. Заметно?
- Да уж... Это и меня могут так же?! Нет, я этого не вынесу. Нет!
- Вполне возможно. За что же вы сюда попали?
- Исключительно по собственной глупости.
- И все же?
- Завел себе вторую жену, а по должности мне это не положено.
- А что за должность?
- Статист я.
- Историк значит?
- Историк? - Он долго и старательно копался в своем мозгу, пока, наконец, не выудил оттуда полузабытое слово. Кивнул. - Да, в определенном смысле, можно сказать, что историк. Я пишу истории про нашего Правителя.
- Как так - пишите?
- Так. Я пишу про его подвиги.
- Которых, разумеется, не было. Так?
- Ну отчего же, - ответил он уклончиво. - В определенных условиях они могли бы быть.
- Ловко! А другие статисты что пишут?
- У каждого своя тема. Кто пишет об его уме, другой о его благородстве, третий о его трудолюбии, четвертый о его сердечности. И так далее.
- Значит, вы сознательно искажаете историю?
- Ну отчего же. В какой-то мере это ему присуще.
- А о недостатках, его вредных привычках у вас кто-нибудь пишет?
- У нашего Правителя не может быть недостатков.
- А я, например, слышал, что он у вас алкоголик?
- Вы имеете в виду - он много употребляет спиртного?
- Да.
- Задача статиста в том и состоит, чтобы любой недостаток Правителя превратить в его достоинство.
- Как это?!
- К примеру, Правитель, как отец нации, истинный патриот города, чтобы не отрываться от народа позволяет себе иногда выпить рюмочку национального напитка.
- Ловко! За это ваш правитель должен разрешить вам иметь столько жен, сколько пожелаете.
- Ну что вы. Мы обыкновенные служащие. А им полагается только одна жена. Вот я и говорю - попал сюда исключительно по своей глупости. Что делать, что делать?! Я совершенно не выношу побоев.
- Это ваши проблемы, уважаемый. Я со своими не знаю, что делать.
- А знаете что, господин шпион, давайте мы отсюда убежим? - неожиданно предложил "статист".
"Так вот для чего его ко мне подсадили? - понял Орлов. - Чтобы мы вместе бежали и я прямиком привел его к своим "сообщникам". Все это было бы смешно, если бы не было так грустно".
- Ну да, убежишь отсюда, как же?! - с хорошо разыгранным сомнением проговорил Орлов.
- Я бы мог это организовать, - скромно улыбнулся Пешеход. - Видите ли, я обладаю способностью протекать в любую, даже незначительную, щель.