Чужая игра

Будущие.

Остановиться хотелось, но что-то в душе требовало:

– Вперед!

И сомневаться он научился вскоре после приближения к халифу.

Повод для сомнений появился сам по себе, на охоте, куда владыка взял любимого раба и, разумеется, в числе других, любимого бойца.

Ахмази не слишком понял, что произошло и откуда взялись те два льва, злые, как ифриты, которых окатили водой, и страшные, как джинны, вырвавшиеся из заточения.

Впрочем, ясно было, что появление зверей все-таки случайность, а не преднамеренный проступок загонщиков. Страстным охотником был владыка. И храбрым. Но ума небольшого. Кто же с большого-то ума полезет в логово звериное, чтобы детеныша достать?

А ведь Секира пытался владыку от неразумного риска отговорить. Лучше б и не пытался. Недолгий у них разговор вышел. И неприятный. Ахмази

пожалел даже, что, вопреки обыкновению, не остался с теми из охотников, у кого кони похуже, а гнал безжалостно кобылку свою, чтобы от владыки с Эльриком не отстать.

И то сказать, лошадь ему Эльрик сам же и выбирал. Немногим она Мардже уступала.

Мало он услышал тогда. Но больше, чем ему хотелось.

Когда халиф голос повысил:

– Я сам львенка достану!

Секира только головой покачал. Сказал что-то, по-прежнему тихо. И решил – привык, видно, – что сказанного достаточно. Спешился да пошел к логову. А владыка аж покраснел от гнева. Криком зашелся:

– Ты разум потерял, ничтожный, в дерзости своей! Господину указывать смеешь?! Сегодня же, сейчас же плетей получишь! Чтоб вспомнил место подобающее!

Лицо Секиры под маской белым стало. На какое-то мгновение страшное показалось Ахмази, что нелюдь просто возьмет и убьет халифа. Вот прямо сейчас убьет. Но только плечами воин пожал. Отвернулся молча.

А вот когда полез владыка в заросли, откуда плач детеныша слышно было, тут-то львы и явились.

– Почему? – спрашивал потом евнух, сам для себя ответа не найдя. – Почему ты не дал его убить? Ведь даже не узнал бы никто. Ведь в голову же никому не пришло бы, что может один человек с двумя такими зверями справиться.

Эльрик отмалчивался. Крутил на пальце браслет драгоценный, халифом подаренный в благодарность за жизнь спасенную. Не умел владыка вину свою признавать, но чувствовать себя виноватым все-таки умел.

– Он же с тобой, как с рабом последним, говорить посмел. – Ахмази с ненавистью взглянул на браслет. – И наградил – как псу кость бросил. Зачем ты его спас?

– Работа у меня такая, – ответил наконец Секира. – Ты пойми, он же платит мне за это. За то, чтобы я его охранял. А договор нарушать нельзя – это дело чести.

– А я? – ошеломленно выдохнул парень. – А меня ты тоже... как этих? Потому что дело чести?

– Что, созрел наконец-то? – без всякого удивления поинтересовался Эльрик. – Давно пора. И скольким еще, скажи на милость, ты веришь, как мне?

– Никому. – Горько было ужасно. Но хватило сил и мужества горечь за сухостью скрыть. За тоном ледяным. – Я тебе только верил.

– Это плохо.

– Это хорошо!

– Да я не о том, что ты не веришь. Я о том, что нет вокруг тебя людей, которые веры заслуживают. Искать надо, Ахмази. Тебе самому искать.

– Зачем теперь?

– Ты что, передумал халифа менять на более покладистого?

– Я? Я никогда и...

– И в мыслях не держал? Ну-ну.

– Я опять ничего не понимаю.

– А пора бы. Большой уже. Ахмази, между львами и халифом я делаю выбор в пользу халифа.

– Договор?

– Да. Но между халифом и тобой я выбрал тебя.

– А как же честь?

– В этом нет бесчестья. Но, чтобы понять это, тебе нужно стать бессмертным.

– Ты предашь своего господина?

– У меня нет господина. – Эльрик пожал плечами. – С точки зрения людей – это предательство. А с моей – предательством было бы пойти против тебя. Объяснить это трудно, да и не собираюсь я объяснять.

– Это ты служил халифу Баруху? – брякнул Ахмази неожиданно для себя самого.

– Я. – Нелюдь зашвырнул браслет в угол. – Где вычитал?

– В старом-старом свитке. Его уже мыши погрызли, так я подумал, что он ненужный, наверное, и сжег.

– Молодец.

– Значит, ты называешься шефанго. Скажи, только честно, а Баруха ты защищал бы от меня?

– Странный ты человек, Ахмази, – устало проговорил Секира. – То взрослый совсем. То вопросы задаешь, как дите малое: «А кто сильнее, джинн или ифрит?»

– Ифрит – это тоже джинн. Только... ну, другой.

– В том-то и дело. Барух умер. А ты живой.

– А если бы...

– Самые мерзкие слова, какие я только знаю, парень. «Если бы...» Тебе они ни к чему.

– Но, Секира, – евнух потерянно смотрел на воина, – как же я могу знать, можно ли верить тебе?

– А никак. – Тот покачал головой. – Ты не обо мне думай. Ты о людях думай, вот там действительно сложно:

«веришь – не веришь». Их учись понимать.

– А ты?

– Я – стихийное бедствие, – совершенно серьезно сказал Эльрик. – И будешь ты доверять мне или не будешь, ничего от этого не изменится.

– Слишком сильный, чтобы с кем-то считаться?

– Ты действительно думаешь так? Ахмази помолчал, ища ответ в себе самом. И ответил честно:

– Нет.

– Правильно. Сейчас и здесь я считаюсь с тобой. И пока ты не умрешь – так оно и будет. Главное, не лазь за львятами.

– Почему?

– Родители у них царапаются, сволочи.

«Будут Четверо, те, кого посчитают за фигуры и поставят на доску. Будут Четверо, и фигуры станут игроками, и сойдутся Цветок и Сталь, Смех и Расчет, и доска станет ареной, а зрители – фигурами. Будут Четверо, и мир на краю пропасти встанет на дыбы, и будет уже поздно что-то менять».

Разумные люди не верят пророчествам. Это Ахмази знал всегда. Какими бы путями ни шли звезды и светила – пути эти далеки от дел земных, и нет небесам заботы до смертных.

Да, пророчествам верить нельзя. Но как же не верить, если сказано ясно:

«Будут Четверо...»

Империя готов.

Эзис.

Сипанго.

И земля, что лежит далеко-далеко за морем. На Западе называют ее Готландией, землей Бога.

Четверо. Те, кто вот-вот развяжут войну, равной которой не было.

И если не лжет пророчество, говоря о Четверых, можно ли думать, что лживо оно во всем другом?